17 февраля. Вышло постановление ЦК. Постановляет… осуждает… предлагает: «Управлению пропаганды и агитации и Комитету по делам искусств добиться исправления положения в советской музыке, ликвидации указанных в настоящем постановлении ЦК недостатков и
Бесподобно.
Самодержавие, дошедшее до delirium tremens[203].
А Пристли пишет: «Я лично не хочу такого общества, в котором искусство регулируется наподобие холодной и горячей воды».
Вчера была Сретенская Анна[204]. Днем я зашла к Анне Андреевне Ахматовой. Снесла цветов, вновь появившихся желтых нарциссов. Она лежит, аритмия сердца, предполагают грудную жабу; в общем, замучили. Сократили сына, ее работу о Пушкине не приняли[205]. Никаких средств к существованию. Все это я знаю со стороны. Сама А.А., конечно, ни на что не жалуется. Кажется, она была рада моему приходу. Я было начала что-то рассказывать – она приложила палец к губам и показала глазами наверх. В стене над ее тахтой какой-то закрытый не то отдушник, не то вентилятор. Неужели? «Да, и проверено!»
Звукоулавливатель. О Господи!
Рассказала мне А.А. о книге Труайя (Париж) о Пушкине и опубликованных там письмах Дантеса к Геккерену в январе и феврале 38-го года в Голландию, из которых явствует, по ее мнению, виновность Натальи Николаевны.
Я смотрела на нее и любовалась строгой красотой и благородством ее лица с зачесанными назад седыми густыми волосами.
А вечером была у Анны Петровны. Афоризм или парадокс Ю.А. Кремлева: «При коммунизме: с каждого по способностям, каждому по потребностям. У нас же с каждого по предприимчивости, каждому по положению».
Кремлев считает, что по существу постановление ЦК о композиторах до известной степени правильно в том отношении, что эта группа (кроме Г. Попова, который попал как кур во щи вместо Кабалевского) составляла олигархию, к которой примыкал Мравинский, Вайнкоп, критика, не дававшая никому ходу. Кремлев как-то отдыхал в Иванове и жил с Кабалевским и Мурадели. Характеристики композиторов.
Но, может быть, у Кремлева как композитора другого направления есть и зависть, и, как следствие, подсознательное злорадство.
Как-то, когда он играл свои вещи у Анны Петровны, я спросила, показывал ли он их Юдиной, с которой, мне казалось, он был дружен. «Мария Вениаминовна играет вещи совсем другого направления, она мои вещи играть не станет», – ответил он.
22 февраля. Уже покаялись, поблагодарили за порку, обещали, что больше не будут[206].
Какой глубокий стыд. Как стыдно и за них, и за тех, кто этого требует. Главным образом за последних. И какой рядом пример гордого благородства – Ахматова. А я-то еще когда-то на нее обиделась. Вспомнила сейчас, как в тюрьме Conciergerie[207] переделали дверь для того, чтобы заставить Марию Антуанетту наклонить голову. Может быть, это легенда?
Мара рассказывала, что им зачитали постановление и затем была «дискуссия». Выступил какой-то жидок и стал поносить Шостаковича. Его освистали и ошикали.
27 февраля. У меня болят глаза, вернее болели, и я решила делать «визиты». Смешно звучит это слово в советской стране.
Давно собиралась и наконец собралась к С.В. Шостакович. Она в очень возбужденном состоянии. «Моего сына убили, убили. Даже двенадцатилетней давности труп леди Макбет извлекли для поношения[208]. И кто же? Свои товарищи артисты, Журавленко и другие. С тех пор он ни одной оперы не написал, теперь он перестанет писать вовсе. Будет сочинять вальсы и польки для кино».
С.В. рассказала, что Д.Д. работает для себя над оперой «Игроки» по Гоголю[209], его очень пленял сюжет рассказа Куприна «Гамбринус».
На другой день И.И. Канаев, приехавший из Москвы, передал мне письмо от Марии Вениаминовны. Она подавлена всем случившимся, прислала мне 75 рублей на покупку цветов Софье Васильевне и письмо ей. Сегодня я поручение исполнила, и Мара отнесла цветы.
Заходила как-то Елена Ивановна и передавала университетские настроения по поводу постановления ЦК. Большинство приветствуют постановление и радуются, что теперь в филармонии будут чаще давать классиков. Широкая публика не любит современных композиторов.
Вот до чего люди привыкли ходить на помочах, даже не возмущаются. Это страшно.
28 февраля. Сегодня в Союзе писателей вечер памяти А.Н. Толстого. Я совсем было собралась уходить, как пришла А.А. Ахматова. Я страшно обрадовалась ей. Ей стало лучше, она встала, зашла к Рыбаковым, узнала у них мой адрес.
Московский литфонд предложил ей санаторию и 3000 рублей. Я очень советовала ей воспользоваться этим предложением и поехать.
