Надеялась, веря обещаниям Горского, что в июне он мне даст какой-нибудь перевод, получу аванс и съезжу в Москву. Теперь он отодвигает возможность этой работы на середину июля.
Вася не пишет, не звонит, денег уже месяц как не шлет. Ничто не продается.
Наташа рисует для Мосеева костюмы к «Борису Годунову» в Мариинский театр. Дети всецело на моем попечении, и я устала.
Наталья Васильевна дала мне переписать стихи Мандельштама и Бориса Свешникова, умерших в ссылке.
<p>Мандельштам</p>За высокую доблесть грядущих веков,За высокое племя людей,Я лишился и места на пире отцов,И веселья, и чести своей.Мне на плечи бросается век-волкодав,Но не волк я по крови своей,Запихни меня лучше, как шапку, в рукавЖаркой шубы сибирских степей.Чтоб не видеть ни труса,Ни мерзкой грязцы,Ни кровавых костей в колесе,Чтоб сияли всю ночь голубые песцыМне в своей первозданной красе.Уведи меня в ночь, где течет Енисей,Где сосна до звезды достает,Потому что не волк я по крови своейИ меня только равный убьет[246].Борис Свешников – юноша, выросший в эмиграции в обеспеченной семье. Влюбился в коммунизм и советский строй, приехал в Россию работать. Ему дали немного оглядеться, арестовали, сослали в Сибирь (везли в ужаснейших условиях, в трюме баржи), где он и погиб от чахотки. Эти подробности Наталья Васильевна слышала от Клибанова, ехавшего в ссылку вместе со Свешниковым. Это его последние стихи:
Большая и задумчивая птицаЛетит в закат. И лиловеет лес.Мне хочется бестягостно проститьсяС земным теплом, с прозрачностью небес.И я несу изношенное телоВ смолой и влагой полные часы,Чтоб легче было разум охладелыйИзлить на землю каплями росы.Медлительно и сладко расставаньеС тенями чувств, ошибок и утрат.В безрадостном полусуществованьиДа растворится соль моих утрат.И радостно и горестно сознанье,Что плоть мою победно обовьютКривые сосны алчными корнями,И выпьют не спеша, как воду пьют.Что все забудется и все простится,Все пролетит, как солнца алый дым,И будет только вечер. И над нимПолет большой и одинокой птицы.<p>Красный лист</p>Красный лист ложится с тихим звономНа сухой и строгий чернозем.Здравствуй смерть, шумящая по кленам,Я не вздрогну в холоде твоем,Но вздохну и улыбнусь, услышав,Как в груди, качаясь и звеня,Ударяет с каждым взмахом тишеМаятник, измаявший меня.Дни бегут, и ветры нарастают,Устремясь к назначенной мете,В небе черный снег грачиной стаи,Всплески смерти, черная метель.Полная трудами и годами,Полыханьем листьев и зариВ хрупком и прозрачном увяданьи,Жизнь моя, развейся и умри!Слышу в воздухе неоглашенномПриближенье радостной беды.Красный лист ложится с тихим звономНа мои забытые следы.Мне кажется, что я несу целый Урал на своих плечах. Нет сил, нет сил.
Тебе отмщение и Ты воздашь[247]. Но воздай. Воздай за чудовищную, бесцельную жестокость. Воздай за презрение к человеку, за ненависть.
19 июня. Я хожу и всматриваюсь в лица. На всех лицах, за очень малым исключением, озабоченность, усталость, морщины, несвежие лица, такие унылые, усталые глаза. Иду и тщетно ищу хоть одно свежее личико. Вот две девочки, им 15 – 16 лет, а на лбу уже морщины. Много нездоровых лиц, набухшие мешки под глазами.
