[В 1943 году] в Москве Дмитриев устроил Васю в Студию МХАТа, которая давала броню, дал постановку «Кошкиного дома» и всячески учил уму-разуму. Художник он был разнообразный и обаятельный. Я много видела его постановок. «Пиковую даму» в Москве[231], «Нос»[232] и «Леди Макбет» Шостаковича в Михайловском театре, «Войну и мир» там же[233] и накануне войны «Дворянское гнездо» в Александринке – по-настоящему благоуханную [лирическую] постановку. Декорации всех картин были проникнуты острым пониманием стиля эпохи, Тургенева, теплотою чувства самого художника. Я была на генеральной, и Владимир Владимирович сознался мне, что эту постановку он любит больше всех своих работ. От декораций пруда веяло ароматом старого парка, чувствовался запах летнего вечера, декорации писал Кирилл Кустодиев блестяще.
Комната Лизы, небольшая, с жардиньеркой цветов, образом. В окно видна дорога и вдали церковь, такое все знакомое, русское, свое. Комната Лемма, сад перед террасой – все было хорошо.
«Леди Макбет» – полная противоположность: все острое и, как и музыка, с затаенной жутью. Так и чувствуешь, что здесь должно быть греху, преступлению…
И вот нет его, как нет и бедной Веты. Он хоть счастливо умер, без страданий, мгновенно, а Вета, очаровательная женщина, сколько ей пришлось страдать, где, как? И за что!
12 мая. Со смерти Дмитриева я как-то не могу прийти в себя. Боюсь за Васю, боюсь, что не исполнятся предсказания. У меня все чаще и чаще стала побаливать вся область сердца, что влечет всегда за собой большую слабость. Этой ночью не могла спать, болело сердце: а что, как не дождусь, не увижу братьев, так бесславно и погибну, съеденная Наташей. Я совсем как колобок: и от дедки ушел, и от бабки ушел, а лиса слопала. Причем Наташа даже не лиса, а наглая волчица.
15 мая. Толстые, Никита с Наташей, едут в Москву, Никита будет читать доклад на совещании по люминесценции. Я решила поручить Никите переговорить с Васей, поставить его в известность о всем том, что происходит у нас, и сказать, что я в дальнейшем отказываюсь быть козлом отпущения.
Была у них 13-го, узнала, что Наташа (наша) позвонила на днях в Москву, с ней говорил Юрий, кричал на нее, сказал, что ее скандальное поведение известно всей Москве, чтобы она убиралась из нашего дома и чтобы больше не звонила, т. к. он Васю не допустит к телефону. Все это сообщила Толстым сама Наташа. Я думаю, не передал ли ему Дмитриев то, что мог слышать от Ирины, от Анисимовой…
Вот и допрыгалась. А Жоре она уже, по-видимому, надоела и теперь грустно сидит дома. За 4 месяца вдребезги испортить себе репутацию – это тоже надо умеючи, как и в Москве, теперь перед ней закрыты все двери. Какой стыд. Какая-то оголтелость, отсутствие всяких моральных устоев и самого простого такта и воспитания.
21 мая. Вчера были мы с Соней в ТЮЗе, смотрели «Кота в сапогах»[234]. Соня перешла во второй класс, она отличница. В награду за это она была уже в кукольном театре на «Лебединце-городе»[235], вчера в ТЮЗе, пойдем еще смотреть «Дюймовочку»[236].
Я поздравила вчера Брянцева с женитьбой (ему под 70, а он недавно женился!). «Да, приглядывался к одной, а женился на другой. Я ведь еще приглядывался к Наталье Васильевне, да меня Митя отпугнул. Он так нагло себя вел по отношению к матери, а Наталья Васильевна было его совсем к себе взяла, я боялся, что не сдержусь. Моя жена – приятельница Елены Михайловны (первой жены), общественница, очень помогала мне в моих депутатских делах… теперь помогает меньше, мое хозяйство ведет».
А от Натальи Васильевны я знаю обратную сторону медали. Она с ним очень дружила, но его примитивное безверие, примитивный советский коммунизм и попытки ее просвещать в этом направлении показались ей à la longue[237] очень скучными и чуждыми. А когда он сделал ей предложение, она просто ответила: «А зачем это нам нужно?» – и отказала, конечно.
Вздумал этакий попик рубить дерево не по плечу.
На днях звонил Вася. Сказал, что собирается подавать в суд просьбу о разводе с Наташей. О ее времяпрепровождении он узнал от тещи Дмитриева, который успел ей рассказать все, что здесь узнал. Но и сам Вася хорош! Он уже нашел «замену» Наташе, как он выразился. «А дети?» – спросила я. «Они будут с нами, с тобой…» Вот плоды советской педагогики. Никаких устоев моральных, полная безответственность, полное неуважение к семье как raison sociale[238].
