Маша получила вчера телеграмму от матери, сообщающей свой адрес: Северный Казахстан, станция Мамлютка до востребования. За 3 года Елена Михайловна как-то уже огляделась в Бийске, нашла уроки и вдруг опять вырвана с корнем, заброшена в Казахстан, где ужасный климат. Несчастная, горемычная женщина; и главное – так, <за> здóрово живешь, без какой бы то ни было вины.
28 января. Вчера был день рождения В. Белкина. Вера позвонила, просила прийти ночевать, т. к. в этот день ей слишком тяжело остаться одной. Я приехала. У нее был полон дом гостей, нас село за ужин четырнадцать человек. Были Доброклонские, Корниловы, Наталья Васильевна, Успенские; Загурский показывал на экране заснятый им на кинематографическом аппарате фильм: летом Белкины и Корниловы праздновали вместе 35-летие со дня свадьбы, и Б.И. снимал их.
И вот теперь, через два с половиной месяца после похорон, мы все спокойно и даже весело смотрели на эти веселые лица на экране; мне было жутко. Если бы теперь, через 19 лет после смерти Алены, мне бы вздумали показать фильм из ее жизни, я бы убежала из дому и пошла бродить по темным улицам. Как по-разному люди переживают горе! В горе я должна быть одна, только одиночество меня спасало. Я до сих пор не могу не только говорить, я думать без ужаса не могу о последних минутах Аленушки. На людях мне было мучительно тяжело.
После папиной смерти точно так же.
А Вера не может оставаться одна: чем больше народа, тем ей легче. Первый месяц после смерти В.П. она без умолку вспоминала его болезнь, последние минуты жизни, повторяла одно и то же десятки раз, ее нервное состояние было на грани помешательства. Потом она стала понемногу внешне успокаиваться, ее очень поддерживает работа. Все ее сослуживцы к ней трогательно относятся, и, может быть, эта необходимость по долгу службы постоянно находиться на людях вошла у нее в привычку. В ее беспредельной любви к Вениамину сомневаться не приходится.
4 февраля. Я получила сегодня письмо от Елены Михайловны Тагер. Читая, я расплакалась и долго не могла успокоиться. Плакала от бессильного отчаяния за раздавленного человека, от бессильной злобы.
Вот это письмо: «Живы ли, здоровы ли Вы? Я опять смотрю на белый свет, как новорожденная и опять (в который раз?) начинаю жить сначала. Но те трудности, которые я в свое время преодолела в Бийске, – это просто светлый рай по сравнению с теми розами, которые здесь мне заготовила “сестра моя жизнь”[486]. В общем, Любовь Васильевна, я получила нежданно-негаданно новую репрессию, а именно: пожизненное пребывание в Северном Казахстане, вот в этой самой Мамлютке (татарский поселок при станции того же названия, в двух часах от Петропавловска и в десяти часах от Челябинска). Конечно, Северный Казахстан не очень много хуже Бийска; и мне уж более или менее все равно, где догорать; и пожизненность этого дела меня мало угнетает, потому что жить мне осталось самый пустяк. Но все же есть детали очень тяжелые. Доставили меня сюда после пятимесячной (почти) изоляции в довольно растрепанном состоянии, без единой копейки в кармане, в легонькой телогрейке на плечах, без единой знакомой души не только в Мамлютке, но и во всем Северном Казахстане. Все мое движимое и полудвижимое осталось в Бийске, у чужих людей, все равно что на улице. Остались и книги, и рукописи, и фотографии. В 48-м году я все же привезла с собой хоть две смены белья, хоть инвентарь кое-какой. Сейчас у меня ниточки своей нет, – я буквально и по-настоящему не знаю, куда голову приклонить, чем смениться, как обмыться. Конечно, мне не первый снег на голову, но плохо то, что я не молодею с годами, а последнее приключение опять съело у меня много сил. За работу я кое-как зацепилась, опять артель, опять игрушки и ковры. Но здешние артели еще беднее и бесхозяйственнее, чем в Бийске, так что на заработок не надеюсь! Об отдельной комнате уже не приходится мечтать, ищу себе угол “совместно с хозяевами”, но пока все попадаются такие углы, что даже при моих спартанских привычках – страшновато.
А теперь самое страшное: я опять утратила связь с Машей ‹…›. Отсюда, сразу по приезде (22 января), телеграфировала ей по прежнему адресу Озерки, Б. Десятинная, 6. Но вот уже пять дней ответа нет. Или они переменили адрес? Или им предложено не иметь со мной связи? Или самим надоело поддерживать меня? Да и в самом деле, сколько можно ‹…›.
Итак, – вся надежда на Вас. Видно, судьба нам с Машей то и дело терять друг друга из виду, а Вам нас связывать.
Последнее Ваше письмо (весеннее, майское, кажется), с оценкой моих стихов, очень меня окрылило. После него стихи полились потоком, а прозаические замыслы достигли того состояния, когда задуманное “сгущается и образом стать хочет”[487]. Сейчас опять все насмарку. Все же некоторые стихи (тюремного цикла) застряли в памяти, мне очень хочется, чтобы они до Вас дошли.
