Рассказал очень интересную биографию Демьяна Бедного, и оказалось, что легенда о том, что отец Демьяна был придворным лакеем вел. кн. Константина Константиновича, ни на чем не основана, но все же она такова, и вел. кн. Константин Константинович в ней рисуется таким гуманным и культурным человеком, что в настоящее время ее не напечатаешь. Родители Демьяна были крестьяне, и дома условия жизни были тяжелые. Мать, распутная баба, довела отца до того, что он бросил семью и ушел в Сибирь. Учительница обратила внимание на способного мальчика и поместила его в фельдшерскую школу в Пензе. Он прекрасно учился и стал писать стихи. Ждали приезда вел. кн. К.К. для осмотра школ. Директор и посоветовал Придворову написать оду, посвященную К.К. На уроке директор отрекомендовал юношу как поэта, тот прочел свою оду, вел. кн. просил почитать и другие стихи, очень одобрил и велел прийти к нему. Спросил, чего бы ему хотелось. «Учиться, поступить в университет». К.К. устроил его в гимназию, затем в университет, одел его и продолжал следить за его развитием. Способности у Демьяна были редкие, он увлекся латынью и греческим и совершенно свободно читал на этих языках.
Когда его стихи были напечатаны в «Русском богатстве», вел. кн. ему сказал: «Что же, в левых журналах печатаешься?» – «Какой же это левый, – я скоро еще левей писать буду».
Позже Демьян написал К.К. письмо, в котором он горячо благодарил вел. кн. за заботы и добавлял, что он – плебей и что его тянет к тому классу, из которого он вышел, и поэтому просит вел. кн. предоставить его самому себе. Письмо, по словам Бонча, было очень хорошее. К.К. прислал ему свой портрет с надписью, которая впоследствии спасала его при обысках (при старом режиме, конечно).
Бонч правоверный большевик, но большевик эпохи Ленина. Сейчас Бонч-Бруевич не ко двору, его убрали из директоров Центрального музея[494]. Поэтому звучит невероятно смешно, когда жена рассказывает, что осенью они заквасили 400 кг капусты, наварили 160 кг варенья, живут на собственной даче в Барвихе, своя машина и т. п.
Он оставил Наталье Васильевне свои воспоминания об Алексее Николаевиче, о встрече с ним в 42-м году. На другой день Н.В. позвонила мне и просила прийти, чтобы вместе прочесть их. Толстой приехал временно, кажется из Ташкента, и они поехали вместе посмотреть, в каком виде находятся их дачи после того, как в них были расквартированы наши военные части. И Боже мой, какое возмущение, какие громы и молнии на этих «мародеров, вандалов и дикарей»… (только что отогнавших немцев от Москвы!)
Он приводит свои разговоры с Алексеем Николаевичем, причем, конечно, заставляет Толстого высказывать его собственные, бончевские мысли, свою неудовлетворенность настоящим режимом. «Наша великая Конституция выполняется на 5 %, и все наши помыслы должны быть направлены на осуществление ее…» Это главный лейтмотив воспоминаний[495]. Это, конечно, не слова Толстого. Наталья Васильевна хорошо его знала, по ее словам, последнее время А.Н. скорее идеализировал все совершающееся, чтобы не нарушать своего покоя.
Он не был воителем, а шел на все компромиссы.
11 марта. В последнюю субботу на Масленице я была на блинах у Успенских. Там были Вера Белкина, Наталья Васильевна, Костенко и еще одна пара, причем жена, красивая брюнетка, – племянница Айвазовского. Кроме последних и Константина Евтихиевича, все мы провели всю блокаду здесь, и как-то случайно заговорили о том времени, которое ни один из нас не поминал лихом, несмотря на пережитые ужасы. Успенские жили в подвалах Академии художеств, где ютилось много художников. Успенский вспомнил Билибина. Иван Яковлевич, по его словам, поражал силой своего духа. «Мы сидим, бывало, еле живые, подходит Иван Яковлевич: “Пойдемте, я вам покажу мои египетские фотографии”; мы идем за ним, он рассказывает столько интересного, что забываем всё и слушаем его до часу ночи. “Ну, завтра Шурочка задаст мне головомойку”, – смеется он».
Он работал до последней минуты, со светильничком, и последний его рисунок великолепен. «Он уже лежал, я сидел около него, было поздно, я страшно устал, хотелось лечь спать. Поднялся. “Посидите еще, Владимир Александрович, завтра мы уже не увидимся”, – сказал Билибин. И когда я утром к нему пришел, его уже не было в живых, его унесли из комнаты».
В бумажнике Билибина было две его фотографии, одну взял Успенский, другую Корнилов. Под подушкой лежала записная книжка, которая бесследно исчезла.
13 марта. Катины впечатления после «Грозы» в Театре комсомола[496]: «Вот дурочка, чем топиться, сошлась бы с Борисом и уехала куда-нибудь».
