Les on dit[506]: у евреев паника – среди них ходят слухи о том, что в Биробиджане, откуда почти все евреи разбежались, идет таинственная стройка. Строят небольшие дома-землянки. Построят и заколачивают, построят и заколачивают. Образовался чуть ли не целый город. И вот когда начнется война с Америкой, всех евреев переселят в эти землянки[507]. Государство Израиль примкнуло к Атлантическому пакту, и, исходя из этого, всех евреев правительство рассматривает якобы как врагов!
Вероятно, пущенная очередная утка, вроде прошлогодней истории о людоедах или давнишней легенды о Черном вороне[508].
В субботу неожиданно получила от Юрия две тысячи с припиской на телеграмме: «Одень детей, сделай пасху, привет Юрий».
Я вижу в этом результат того, что я не поздравила его с премией[509].
23 апреля. Читала сегодня больному Пете «Руслана»[510], и стало так больно-больно, когда вспомнила нашего «Руслана» в театре марионеток, так подло загубленного Шапиро и Макшановым. Какие были куклы Коноваловой! Особенно великолепны были Фарлаф, Наина. И как можно было загубить такой театр и такую постановку. Дурак Загурский. Как можно было пустить по ветру семь или восемь постановок ценою в 200 000 рублей! Не могу вспоминать – эта рана не зажила.
Как хороши были некоторые мизансцены: появление Наины и пробуждение Людмилы, и появление Черномора, бой Руслана с Черномором, Лес, и какие декорации…
Не стоит вспоминать.
9 мая. Я совсем оглумела. Именно оглумела. В голове пусто, туман какой-то, ни одной связной мысли. Петина болезнь и обшивание детей выбили из меня все человеческое – я чувствую себя бревном, которому только-только бы куда прислониться. Почти ежедневные хождения в поликлинику, ожидания то доктора, то сестры. То Пете вводят пенициллин, то колют на реакцию Перке, и все потому, что доктора теперь лишены всякой интуиции, за них решают анализы, и перед Петиной температурой они стали в тупик: все анализы прекрасны, аппетит великолепный, самочувствие также, почему держится температура?
Я прибегаю к дневнику, чтобы вправить себе мозги, хоть на полчаса сосредоточиться. Я многое хотела записать и все забыла от глума в голове. Надо вспомнить.
22 мая. Сегодня умер Кочуров. Я свету не взвидела, когда Ляля по телефону сказала, что час тому назад скончался Юрий Владимирович.
Болел он долго, но до последнего дня был на ногах. Болезнь почек кончилась уремией, – но, по мнению проф. Новодворского, к счастью для него, ему не пришлось перенести всех тех страданий, которые дает эта ужасная болезнь. Умер он внезапно, без страданий, не приходя в сознание с утра. Как мне жаль его. Я его очень любила и всегда видела его таким, каким он был 20 лет тому назад. Только за последние два года он очень изменился. Он был необыкновенно обаятельный в молодости. И навсегда запомнился мне один случай: в мае 1933 года (вероятно, в начале мая) в Москве исполнялась в первый раз симфония Юрия Александровича, дирижировал Коутс. Мы с Васей должны были ехать в Москву на этот концерт, и чтобы маме не было так одиноко в большой квартире (домработницу Лизу мама не любила), я попросила Кочурова пожить у нас в кабинете Ю.А.
Уезжая, я еще сказала Ксении: пофлиртуйте…
У мамы без нас был, по-видимому, первый удар, через месяц она умерла от кровоизлияния в мозг. Однажды с утра мама не смогла говорить, забывала слова, руки не слушались, и милый Юрочка кормил ее с блюдечка, как ребенка. К вечеру такое состояние прошло бесследно.
Тогда начался его роман с Ксюшей.
Годы шли, а его молодость не проходила; молодость, свежесть, чистота неразрывно связаны с его внешним и внутренним обликом.
24 мая. Сегодня были похороны. Когда я пришла в Союз композиторов, зал был переполнен, кто-то замечательно играл на рояле. Эстрады не было видно за толпой. Я не могла догадаться, кто же это играет. У Юдиной концерт еще только 30-го.
Оказалось, что именно она-то и играла; узнав вчера о смерти Кочурова, приехала с утренним поездом; говорили Арапов, Вайнкоп, противный Энтелис, кто-то из учеников его.
Его похоронили около Щербачева, недалеко от Кузьмы Сергеевича. Над могилой высокая молодая березка с только что распустившимися мелкими листочками на фоне голубого неба; ясный солнечный день. Жалко, очень его жалко.
Был ли он счастлив с Ксенией? Кто знает. Вот в ней я никогда не чувствовала ни молодости, ни свежей непосредственности, хотя знаю ее с 29-го года.
