Когда Баум поднялся с колен и еще раз благоговейно перекрестился, я решил, что самое время заговорить с ним о деле, которое меня интересовало. Посмотрим, скажет ли он правду, или же будет увиливать, юлить и изворачиваться. Разумеется, второе вовсе не обязательно свидетельствовало бы о вине, но уж точно не снискало бы моей симпатии.
— Ну хорошо, господин Баум, — начал я, серьезно глядя на него. — Надеюсь, вы не держите меня за идиота и не думаете, будто я поверил, что вы не знаете, за что вас арестовали. — Я посмотрел ему прямо в глаза. — За что тебя арестовали, Йонатан? И не оскорбляй меня, говоря, что понятия не имеешь и что тебя это даже не интересовало, иначе мы с тобой сильно поссоримся.
Он резко открыл рот, словно хотел возразить, но тут же захлопнул его так сильно, что у него лязгнули зубы.
— А вы не арестуете меня, когда узнаете? — жалобно спросил он.
— Нет документов, нет ничьих показаний, так что мне и арестовывать тебя не за что. Пока что, — решительно подчеркнул я. — А теперь говори.
— Кто-то донес, что я отравил людей, — признался он так тихо, что почти шепотом. — Но я бы в жизни такого не сделал, потому что…
— А какое нам до этого дело? — прервал я его, нахмурившись. — Инквизиция не преследует отравителей. Пусть этим занимаются городские власти. Что до меня, можешь хоть самого бургомистра отравить или весь городской совет, если у тебя хватит на то смелости, решимости и будет такое желание. Лишь бы ты сделал это из обычных человеческих побуждений, таких как месть или жажда наживы, а не для того, чтобы распространять славу дьявола и демонов.
Он слабо улыбнулся.
— Написали, — на этот раз он уже шептал, — что я подлил яд в кропильницу в притворе церкви под названием Меча Господня.
Я мгновение молчал.
— Ах вот как… — наконец ответил я и кивнул. — Расследование по такому делу действительно было бы нашей задачей. Но ты ведь не делал ничего подобного, Йонатан, правда?
— Конечно, нет, — ответил он покорным, угасшим тоном. — Я даже не знаю, где стоит эта церковь.
— Конкуренция среди купцов порой принимает устрашающие размеры, — сказал я. — Вижу, у аптекарей дела обстоят не иначе…
Он кивнул.
— В Кобленце моего знакомца забили дубинками, когда он вечером возвращался домой, — с грустью вздохнул он. — Только потому, что он не соглашался на сговор цеха, чтобы у всех аптекарей были одинаковые цены. У Детлефа, этого моего знакомого, был доступ к более дешевым поставщикам, так какая бы в подобном сговоре была для него выгода? Прибыль у него была бы выше, но клиентов меньше. Он спорил и спорил, дискутировал, пока наконец коллеги по цеху не решили, что с них хватит споров и дискуссий, и забили его, когда он возвращался из кабака. Троих детей оставил и жену совсем молодую. — Баум снова вздохнул, не знаю, то ли из жалости к семье убитого, то ли из-за того, что молодая женщина пропадает во вдовстве.
— Печальная история, — признал я.
— А медики? — Он посмотрел на меня. — Думаете, они счастливы, видя, что мы, аптекари, не только превосходим их в знании лекарств, но и умеем ловко обследовать пациента и назначить ему правильное лечение? Может, у меня и нет университетского диплома, но уверяю вас, если бы вы, не дай Бог, заболели, я бы посоветовал вам лучше, чем любой лекарь.
— Ну вот еще! Зачем же нам лекари, раз у нас есть аптекари? — с деланным энтузиазмом воскликнул я.
Баум слегка улыбнулся, ибо, к счастью, был достаточно сообразителен, чтобы понять мой сарказм.
— Видите ли, господин инквизитор, я не сложу сломанные кости, не вырежу свищ или геморрой. Язвы, может, и смог бы вскрыть и очистить, но предпочел бы этого не делать, потому что мне это противно. — Он содрогнулся. — Так что для таких вещей медики, или, вернее, хирурги, очень даже подходят и полезны… Я не отрицаю этой полезности, только пусть они нам, аптекарям, не мешают действовать…
— И как же проявляется недовольство лекарской компании по отношению к вам?
— Доносят на нас городским властям, — ответил он. — Требуют издания указов, чтобы мы не имели права практиковать или давать советы. Хотят, чтобы вся наша деятельность сводилась к растиранию лекарств по их заказу. А так быть не может! — Он гневно тряхнул головой.
