— Вы заметили что-нибудь, что могло бы нам пригодиться, в случае если дойдет до какого-нибудь… происшествия? — спросил я.
Хайдер кивнул.
— Рядом с конюшней стоит навес, под которым сложено сено, — сказал он. — Бьюсь об заклад, если поджечь там сено, то все вспыхнет так же хорошо и быстро, как просмоленный факел.
— Пожар перекинется на конюшню и вызовет панику, — добавил Людвиг.
— И я это заметил, — признался я. А потом кивнул. — Дай бог, чтобы это знание нам никогда и ни для чего не пригодилось, — произнес я.
Допрос мастера Цолля было решено проводить не в подвалах ратуши, а в одном из залов на первом этаже. Касси дозволил присутствовать на нем не только инквизитору в лице вашего покорного слуги (как мы и условились ранее), но и представителям городского Совета. Почтить нас своим присутствием соизволил сам бургомистр, чем недвусмысленно давал понять, сколь велико для него значение этого дела. Хотя, на мой взгляд, он просто хотел показать, что нисколько не боится показаний Цолля. Впрочем, если мастер цеха мясников начнет обвинять других членов магистрата, Виттбаху это уже ничем не поможет, вне зависимости от того, присутствовал он при даче этих показаний или нет.
Мы все расселись за длинным столом. В центре восседал Касси, по правую и левую руку от него — двое его спутников (одним из них был уже знакомый нам граф Скальца, а вторым — угрюмый монах с бледным лицом и выдающимся носом), а уж за ними, поодаль, расположились мы с бургомистром. За столиком сбоку заняли места двое секретарей: приведенный мною Виттлер и канцелярист Касси, молодой, одетый во все черное мужчина, которого я прежде не видел. Для Цолля стула не приготовили, так что давать показания ему предстояло стоя. Разумеется, само решение проводить допрос в зале ратуши свидетельствовало об одном: пока что архидьякон не намеревался прибегать к дознанию с пристрастием, сиречь к пыткам. Ибо для этого потребовалось бы либо подготовить зал особым образом, либо перенести действо в подвалы, где имелись все необходимые приспособления и инструменты. Разумеется, ни то, ни другое не составило бы проблемы, но на случай, если бы нашлись желающие немедля перейти к пыткам, у меня в запасе был еще один сюрприз.
Стражники ввели Цолля, мрачного, точно грозовая туча (впрочем, трудно было ожидать от него радости в подобной ситуации), и велели ему остановиться в десяти шагах от судейского стола. Руки и ноги члена магистрата были закованы в цепи, а вся его одежда состояла из длинной, грязной, доходящей до икр рубахи. Это был еще один способ унизить такого человека, как Цолль, — богатого и влиятельного, — с самого начала показать ему, что он — ничтожество.
— Я требую расковать мастера Цолля и позволить ему сидеть в присутствии суда, — твердо заявил я. — Это не какой-нибудь городской головорез, а член магистрата и глава цеха, против которого еще даже не представлены доказательства.
— Отклонено, — без колебаний отрезал Касси. — Вскоре будет неопровержимо доказано, что обвинения носят тягчайший характер и касаются поистине дьявольских, еретических козней.
Разумеется, я ожидал подобной реакции, а потому лишь удостоверился, что оба секретаря протоколируют все, что здесь говорится.
Затем началось долгое и нудное зачитывание обвинительного акта бледным монахом, который так невыносимо и пафосно модулировал голосом, что слушать его было сущим мучением. А поскольку он еще и ставил ударения в словах, казалось, совершенно случайным образом, следить за его пространными рассуждениями было настоящей пыткой. Единственным утешением для меня стало то, что подозрения — и мои, и Цолля — подтвердились: против члена магистрата свидетельствовали продажные женщины, и в первую очередь та, что звалась Гладкой Финкой, а в протоколах значилась как Рудольфина Вайсс. Наконец, под занавес этого спектакля, в зал вошли слуги, несшие весь «сатировский» реквизит Цолля. Один из них с грохотом швырнул на пол между нами и обвиняемым сапоги в форме копыт и рога, прикрепленные к сбруе.
— И что ты скажешь на это, гнусный и мерзкий еретик? — прорычал монах.
— С вашего позволения, — произнес я, поднимая руку. — Вина обвиняемого не только не доказана, но даже не представляется вероятной. Называть его еретиком в данный момент не только неуместно, но и оскорбительно.
Касси кивнул.
— Согласен, — сказал он. — Будем обращаться к обвиняемому так, как подобает его сану. То есть: «мастер Цолль» или «господин член магистрата». — Архидьякон устремил на меня свой ясный, светлый взор. — Так будет правильно, мастер Маддердин?
— Превосходно, — ответил я.
Цолль, как я ему и велел, решительно отверг все обвинения, свалив вину на не заслуживающих доверия потаскух, которые якобы хотели ему отомстить за то, что он не пользовался их услугами чаще и не платил больше.
