Уверен, любезные мои, вы задаетесь вопросом, встретил ли я еще когда-нибудь прекрасную Кингу и увенчались ли прекрасным финалом все усилия, что я приложил ради нее. Что ж, уверен, что в ярмарочной байке мы бы увиделись еще как минимум раз, но уже в более сентиментальных обстоятельствах, чтобы на сей раз иметь возможность хорошо узнать друг друга, без тревожащего присутствия толпы кашляющих людей и без нависшего над нами зловещего рока смертельной эпидемии и неумолимой мести. Поэтому, дабы предвосхитить подобные догадки, скажу сразу: нет, я больше никогда не видел Кингу, хотя и получил от нее, или, вернее, из ее дома, два письма. В первом письме, таком сердечном и теплом, что каждое слово, казалось, естественным, непринужденным образом озарялось светом, она благодарила меня за спасение жизни и рассказывала, что произошло с тех пор, как я передал ее на попечение графа фон Берга. Граф оказался не только компаньоном, достойным доверия, но и, как она с удивлением писала, обращался с ней, словно с вельможной дамой. Что ж, мы ведь знаем, что почти в каждом человеке уживаются добро и зло, и даже создание, казалось бы, до основания испорченное, способно на благородный поступок. Может, даже не из-за того, что подумают о нем ближние, а потому, что, совершив праведное деяние, оно сможет само наслаждаться мыслью о собственной исключительности. Во всяком случае, фон Берг отвез Кингу в монастырь, где ей предстояло жить, и надменным тоном объявил матери-настоятельнице, что девушка — его кузина, и хоть и рождена вне брака, семью фон Бергов ее судьба интересует настолько, чтобы пристально следить, не причиняют ли ей какого вреда. Учитывая, что фамилия фон Бергов звучала (по крайней мере, в наших краях) словно колокольный звон, а сами фон Берги не славились ни снисходительностью, ни легким нравом, я представлял себе, что не могло быть лучшего способа обеспечить девушке уважительное обращение в монастыре.
Второе письмо я получил несколько месяцев спустя, и написано оно было настоятельницей, которая с печалью сообщала, что Кинга и две другие девушки умерли от кашлюхи. Хотя кашлюха чрезвычайно редко уносила молодых, здоровых и сильных людей, в этом случае случилось именно так. Я оцепенел, читая это письмо, и хотя уже раньше, видя, что послание из монастыря написано не рукой Кинги, ожидал дурных вестей, все же осознание того, что девушки, за жизнь которой я так отчаянно боролся, больше нет, ударило меня словно обухом. Кинга отошла быстро и спокойно, причастившись Святых Таин, и не слишком долго страдала, сообщала настоятельница, и по тону письма мне показалось, что она была искренне опечалена смертью своих подопечных.
Я сложил письмо пополам, потом еще раз пополам и еще раз пополам… пока наконец не швырнул его в огонь. Я прикрыл глаза и не мог избавиться от мысли, что, несмотря ни на что, именно я, и никто другой, виновен в этой смерти. Помните, любезные мои, как я рассказывал, что в Обезьяньем Дворце был миг, такой короткий миг доверия, близости и чувства, когда мы протянули друг к другу руки, сблизили лица, и наши губы уже вот-вот должны были соприкоснуться, но тут я отстранился? Теперь я думаю, что, поцелуй я тогда Кингу, быть может, она бы не умерла от кашлюхи. Если только безумный и гениальный аптекарь Баум был прав, то заражение герпесом на губах приводило к тому, что позже человек уже не болел кашлюхой. Если бы я тогда тем поцелуем хотя бы коснулся губ Кинги (а я ведь уверен, что одним касанием дело бы не кончилось!), может, девушка была бы жива и по сей день. Нашла бы хорошего мужа и родила ему прекрасных детей, которых воспитала бы людьми добрыми и сильными, как она сама. Все это могло бы случиться, если бы я только тогда ее поцеловал. Если бы воспользовался тем мимолетным, единственным в своем роде мгновением. А тем, что я устыдился, засомневался, счел, что ситуация неподходящая, — этим одним бездействием я изменил целый мир. Я убил ее, и убил детей, которые могли бы у нее быть, и убил детей этих детей. Я стер с лица земли частицу света…
Я откинулся на спинку стула, запрокинул голову и прикрыл глаза. Я знал, что ничто не вечно, что никакая скорбь и никакая боль не даются нам раз и навсегда. А значит, я знал и то, что рано или поздно лицо Кинги исчезнет из моего мысленного взора. Однако сейчас я отчетливо чувствовал, как девушка сжимает мои пальцы, и столь же отчетливо видел, как она смежает веки и как складывает губы для поцелуя. И теперь, в этот миг одинокого и печального воспоминания о мгновениях, застывших в прошлом, я мог думать лишь о том, что сегодня отдал бы все, чтобы тогда поцеловать ее…
