— Люди все равно смотрели бы на подобное изобретение с подозрением, — обратился я к Виттлеру. — Тотчас бы заговорили, что кто-то хочет их обмануть, что это лишь погоня за легкой наживой, что кто-то хочет использовать их страх и легковерие, чтобы нажить состояние.
— А если бы подобный чудодейственный эликсир раздавать бесплатно!? — загорелся юноша. — Если бы каждый получил, сколько ему нужно!
Баум гневно заворчал.
— Бесплатно, опять бесплатно, ничего не бывает бесплатно.
Я махнул рукой.
— Сразу бы начали говорить, что эта панацея не только не помогает, но и вредит, и стали бы выдумывать целые длинные истории о людях, да что там, о целых деревнях, которые вымерли, потому что испили этого эликсира. И потом утверждали бы, что они сами умнее тех, кто панацею принял.
— Но ведь они по-прежнему были бы подвержены всяческим болезням и умирали бы в страданиях и страхе, — воскликнул он. — В то время как остальной мир наслаждался бы свободой и здоровьем. Неужели это не убедило бы этих упрямцев?
— Ты недооцениваешь, мальчик мой, могущество человеческой глупости, — сказал я с улыбкой. — Могущество невежества, а также могущество злой воли и злобы.
Мы все на мгновение умолкли, и я был уверен, что мои спутники как раз вспоминают те моменты своей жизни, когда они убедились, что вышесказанные мои слова более чем справедливы.
— Может быть, когда-нибудь мы донесем светоч просвещения прямо в темную бездну, населенную темной чернью, — произнес наконец Виттлер с таким пафосом и мечтательностью, словно представлял себе грязных, вшивых и косматых крестьян, с разинутыми ртами взирающих на сияние, которое он сам великодушно им принес. Он вздохнул и кивнул собственным мыслям. — Может быть, образование сделает их жизнь более ценной, научит пользоваться не только разумом, но и сердцем.
Я рассмеялся и махнул рукой.
— Пустые мечты, — ответил я. — Черни нужен не светоч просвещения, а намордник и кнут. Сильный правитель, держащий в руке крепкую плеть и не колеблющийся ее применить, когда нужно. А если плети мало, тогда нужно еще больше плети.
— А когда даже «еще больше плети» не помогает? — с любопытством спросил Баум.
— Тогда остаются виселицы, — легкомысленно ответил я. — Аргумент, окончательно убеждающий быть гражданином, послушным законам и верным правителям. Ну да ладно, что это вас на философские диспуты потянуло! Хватит об этом! — Я хлопнул в ладоши и посмотрел на канцеляриста. — Где его одежда?
Виттлер снова лишь пожал плечами, а Баум гневно тряхнул головой.
— Всю ночь я мерз в вашей неудобной, холодной камере, потому что у меня отобрали одежду, и из всего убранства у меня было лишь брошенное на пол, жесткое от грязи, окровавленное и вонючее одеяло да пучок гнилой, смердящей соломы.
Я развел руками.
— Видите ли, господин Баум, мы стараемся не баловать наших узников, — пояснил я. — Таким образом мы склоняем их к смиренной мысли о бренности и убожестве человеческой жизни.
— Это вам определенно удается, — согласился он. — В любом случае, одежду у меня забрали еще вчера.
Секретарь взглянул на меня, затем осторожным движением головы указал на палача, который все еще сидел у очага с лицом, красным от жара. Он уставился потухшим взором на тлеющие угли.
— Эй, ты! — крикнул я. — Где одежда узника?
Палач даже не шелохнулся, тогда я вспомнил его имя.
— Фридрих! — на этот раз я уже рявкнул, и он обратил ко мне взор, медленно поворачивая голову, словно она принадлежала не ему, а чьи-то ленивые руки дюйм за дюймом поворачивали ее в мою сторону.
Глаза у него были безжизненными. Он качнулся вместе со всей скамьей.
— Где одежда узника? — повторил я вопрос.
И тут я понял, что этот человек совершенно меня не понимает. Да, он смотрел в мою сторону взглядом коровы, которую ударили молотом по голове. Коровы, которая еще какой-то случайностью, каким-то последним усилием держится на ногах, но которую уже покинули и все мысли, и все чувства. Он смотрел именно так, и это был взгляд, совершенно лишенный понимания того, что происходит как вокруг него, так и с ним самим. Я направился к нему, замечая, что он вовсе не следит за моими шагами, а продолжает смотреть на то место, где я стоял мгновение назад, словно видел не настоящее, а прошлое, случившееся несколько мгновений назад. Оказавшись на расстоянии вытянутой руки, я убедился, что то, что я принимал за румянец от жаркого очага, на самом деле было лихорадочным жаром, вызванным очень сильной горячкой. Лоб его покрывали крупные капли пота.
— Нехорошо, — произнес я вслух и повернулся к канцеляристу. — Пошли кого-нибудь к его жене, пусть заберет его домой, потому что не думаю, что в ближайшее время он нам на что-нибудь сгодится.
Я покачал головой.
— Нехорошо, — повторил я.
— Раз у нас нет палача, что же нам делать? — беспомощно спросил секретарь. — Вероятно, вам, господин Маддердин, придется оказать допрашиваемым эту любезность и заняться ими самому.
Я фыркнул.
— То, что я умею пытать людей, еще не значит, что я люблю или хочу это делать, — ответил я. — Но не волнуйся: тебя я обучу, — злорадно добавил я.
