— У меня там есть небольшой пруд, — продолжал он. — И фонтан, и греческие статуи. — Он вздохнул. — Иногда я приглашаю знакомых девиц в этот сад, чтобы они, одетые лишь в короткие туники, резвились и плескались, словно русалки или нимфы… — говорил он уже совсем приглушенным голосом.
— Прекрасная, невинная фантазия, — похвалил я радушным тоном, хотя, разумеется, знал, что дальнейший рассказ, может, и будет прекрасен, но уж точно не невинен.
— Много вина, песни. — Он опустил голову, но я видел, как под усами скользнула легкая улыбка. — Так, веселое развлечение, особенно когда тепло и солнышко пригревает.
— А когда холодно? Или когда идет дождь?
— У меня в доме есть купальня, устроенная в греческом стиле, — сказал он.
Подумать только! Так, значит, передо мной был состоятельный мясник и влиятельный горожанин, который к тому же был ценителем античной культуры. Приятно было осознавать, что человек, достигший материальных высот, начинает испытывать все более утонченные духовные потребности. Кто знает, быть может, вскоре он вместе с друзьями, картинно набросив на плечо тунику, станет горячо рассуждать о различиях между Платоном и Аристотелем? Пока что, правда, его потребности были несколько менее изысканными, но все ведь приходит со временем. Беда лишь в том, что этого самого времени у Цолля могло остаться совсем мало. Стрелки на часах его жизни опасно приблизились к полуночи, и я не знал, надолго ли смогу их остановить и сумею ли когда-нибудь повернуть вспять.
— Продолжайте, господин советник, — попросил я. — Прошу простить, что прервал вас, и поведайте мне, сделайте милость, какую роль вы исполняли в этих представлениях, ибо, как я полагаю, она не сводилась к роли пассивного зрителя…
— Да уж, не сводилась, — мрачно согласился он со мной. Затем наконец поднял на меня взгляд. — Клянусь мечом Господним, молю вас, поверьте, что в этом нет ничего дурного, ничего демонического или магического, — заговорил он быстро. — Лишь легкомысленная забава по образу и подобию живописных шедевров, существование коих отнюдь не оскорбляет нашей святой веры. Разве наши, христианские, художники не являют нам сцены не только исторические или библейские, но и взятые из греческой и римской мифологии? Признайте, мастер Маддердин, что это так. — Он сложил ладони.
— Охотно признаю вашу правоту, — сказал я. — Хотя я все еще не понимаю, к чему мы клоним…
— Я тоже переодеваюсь в этом нашем театре, — наконец выдавил он из себя.
Ну да, разумеется. Я бы мог уже сейчас поставить сто крон на то, что знаю, кем именно он наряжается. Но я, конечно, должен был спросить, дабы он подтвердил это собственными словами.
— Чью роль вы играете, господин Цолль? — Я старался, чтобы мой голос был тихим и спокойным.
— Клянусь мечом Господним, это не то, что могло бы показаться. — На этот раз он схватил меня за руки. Хватка у него была поистине сильная, а сейчас еще и усиленная нервным напряжением.
Я схватил его за загривок и притянул его голову так, что его ухо оказалось прямо у моих губ.
— Вы переодеваетесь сатиром, господин Цолль, это же ясно: раз в вашей фантазии есть прекрасные нимфы, то должен быть и сатир. Какой наряд вы тогда надеваете? Меховые штаны и куртку?
Он громко сглотнул.
— В этом нет нужды, — ответил он сдавленным голосом. — Ибо я сам по себе, знаете ли, весьма волосат. Девицы говорят, что в моей груди они могут утопить пальцы, как в ковре, — добавил он чуть более веселым тоном.
Я так стиснул ему шею, что он удивленно охнул, ибо мне не понравилось, что к нему возвращается хорошее настроение. В том положении, в котором мы оказались, не было ничего радостного.
— Так что тогда? — спросил я.
— Башмаки на котурнах. — Он вздохнул. — Чтобы были похожи на копыта.
— Дальше.
— Пояс с небольшим хвостом сзади.
— И?
— Но клянусь вам, что…
— Рога, верно? — прошипел я.
— Да, рога, — прошептал он обреченно. — Особая сбруя с козлиными рогами.
Я отпустил его и отстранился на расстояние вытянутой руки.
— Вы влипли в серьезные неприятности, — заключил я.
— Но я же клянусь вам, что ничего…
Я резко поднял руку, заставляя его замолчать.
— Неважно, каковы были ваши намерения, и неважно, какие цели вы преследовали. Важно, как они будут истолкованы. Я могу поверить вашим заверениям, что это всего лишь забава в «живые картины», но архидьякон не поверит, ибо, во-первых, не захочет, а во-вторых, поверить ему будет невыгодно.
Еще в Древнем Риме были известны подобные переодевания. И не только во время пиров или игр в «живые картины», но и, к примеру, по случаю таких празднеств, как Луперкалии. В их дни юноши, одетые в козлиные шкуры, нападали на прохожих и били их ремнями, сделанными из шкур жертвенных животных. И хотя многие христиане видели в этом поклонение дьяволу, в Святом Официуме мы осмеливались полагать, что мальчишкам больше хотелось побуянить, а если повезет, то и поймать какую-нибудь девицу и подшутить над ней в козлином наряде, а благодаря маскараду остаться неузнанным в случае расследования.
