– Не платят, – с гордостью подтверждает начальница. – Наш дом культуры существует за счет денег частных инвесторов, благотворителей.
Она так гордо поводит плечами, словно лично охотилась на спонсоров по всему городу. Хотя кто знает…
Я удивленно качаю головой:
– Вот уж бы не подумала, что кто-то будет платить за то, чтобы другие пили чай.
Ольга Викторовна аж подпрыгивает от моей наглости, потом хмурит брови.
– Вокруг нас много людей, готовых вкладываться в культуру.
– И в тренинги позитивного мышления?
– Позитивное мышление сейчас особенно востребовано, ты же видишь по своей посещаемости.
– Мне этого не понять.
– Почему?
– Какая разница: оптимист ты или пессимист? Реальность от этого не меняется.
– Меняется, еще как меняется! Когда ты – оптимист, людям с тобой хорошо.
Я гляжу на начальницу с сомнением. Она кивает.
– Да-да, позитивное мышление, оно же как этот… Татуаж бровей! Ага! Оно делает тебя привлекательнее. Люди ходят на твой тренинг, чтобы улучшиться. Чтобы перестать отравлять жизнь другим своей кислой физиономией и нытьем. – Начальница вдруг хлопает себя по бедру: – У меня ж еще и вафли где-то были, с недавней промоакции. Сейчас поищу. – Она методично инспектирует ящики своих огромных шкафов и параллельно разглагольствует: – Вкладываться в тренинги очень даже полезно. Ведь оптимизм заразен. Люди, подцепившие его, принесут позитив на почту, в магазины, в трамваи…
– Слушайте, а что там с моими занятиями по английскому? – вспоминаю я. – Неужели группа так и не набралась?
– Не набралась, – не отворачиваясь от шкафа, бурчит начальница.
Я вздыхаю: почему люди не хотят учить языки? Английский мог бы помочь им найти новую работу или любовь.
– О, вот какая-то коробка! – Ольга Викторовна ненадолго прерывает свои поиски и внимательно изучает находку. – А нет, это презервативы. С еще одной промоакции.
Мой взгляд скользит по окну: на улице снова идет крупный пушистый снег. Гулять под таким, наверное, одно удовольствие, особенно под руку с каким-нибудь красивым мужчиной вроде Артёма. Ой, о чем это я?
– Может, вот это вафли? – Начальница вытаскивает из шкафа еще одну коробку, завернутую в потертую темную бумагу. – Хотя что-то не похоже.
Она быстро освобождает коробку от шуршащей обертки и вглядывается в надписи.
– Чай для похудения. У тебя там, на тренинге, никому не надо?
– Нет.
– Ну ладно, пущай еще полежит, – Ольга Викторовна заталкивает чай обратно в шкаф и наконец натыкается на вафли. – Ага, все-таки не съела…
Она осторожно, словно хрустальную вазу, передает мне большую желтую пачку.
Хм, я таких вафель раньше никогда не видела. На всякий случай проверяю срок годности (с ним – порядок), а потом изучаю упаковку.
– Безглютеновые?
– Чего? – Начальница выхватывает у меня пачку и несколько секунд бестолково вертит в руках. – Нет, нормальные.
– Тут написано «глютен фри».
– Ох ты ж господи! Теперь что, и вафли-фри бывают? – Начальница возводит глаза к потолку, а потом обнадеживающе похлопывает меня по плечу. – Ничего страшного, бабушки у нас неприхотливые, за раз всё стрескают.
* * *
Вернувшись с работы домой, застаю возмутительную картину: маман и Иваныч смотрят в гостиной какую-то советскую комедию, а мой ребенок, преступно оставленный без присмотра, наклеивает на обои в кухне аппликацию из конфетных оберток. Я хватаюсь сначала за голову, потом за сердце, потом снова за голову.
– Алёна, ты чего творишь-то? Ты что, сожрала все конфеты, что есть дома?
– Нет, это деда Толя, – не отрываясь от творчества, рапортует дочь. – Он сказал, что когда мозгами работаешь, сладкое требуется.
– А он что, сегодня мозгами работал? – Голос у меня как-то сам собой наполняется сарказмом. – Интересно, над чем. Программу передач изучал?
– Он и бабушка сегодня кроссворд разгадывали, – Алёна смотрит на меня как на глупышку, а потом раздраженно швыряет в сторону какой-то тюбик. – Тьфу, опять клей закончился, на эту стену не хватило.
Я оглядываюсь и цепенею: в кухне, оказывается, целых три стены залеплены какими-то цветастыми обрезками. Нет, это совершенно невозможно! Это какое-то преступление против человечества.
Сердце пускается в карьер, а ноги сами несут меня в гостиную. При моем появлении Иваныч и мать отшатываются друг от друга и пытаются сделать нарочито невозмутимый вид. Я вырубаю телевизор.
– Мама! Вы почему не следите за ребенком? Вы чем тут вообще занимаетесь?
Иваныч подозрительно краснеет, а у мамы начинают бегать глаза. Я снова хватаюсь за голову: да что, черт возьми, происходит? Моя мать запала на какого-то деревенщину?
– Доченька, ты сегодня рано… – пространно говорит маман и, нервно сглотнув, поправляет волосы.
Внутри меня всё клокочет.
– Вы хоть видели, во что Алёна превратила кухню? Вы зачем дали ей клей?
– А что случилось-то? – Иваныч встает с дивана и незаметно одергивает рубашку.
– Сходите и посмотрите!
«Ромео» и «Джульетта» пару секунд недоуменно переглядываются, а потом с церемонным видом шествуют на кухню. Там моя дочь уже вовсю дорисовывает фломастерами недостающие элементы своего панно.
