Однако это не совсем правда, если говорить о последних днях. В понедельник на чай приходили Этель, Лин [Ньюмен] и Хью Уолпол; на ужин – Вита, Клайв и Хильда Мэтисон; позже – опять Хью со своей жалкой, мучительной, закрученной, нелепой, болезненной историей о самом себе в исполнении Уилли Моэма[1187]. Слушать все это было жуткой пыткой; Хью представили публике как лицемерного и процветающего толстокожего популярного писателя, который читает лекции молодым романистам и заставляет их продавать свои книги; как человека с загребущими руками и бесчувственного во всех отношениях.
Клайв сидит дома, он ослеп на один глаз и очень нуждается в компании. Бог знает почему, Клайв показался мне восхитительным и весьма трогательным; он твердо решил не быть обузой для своих друзей, но при этом очень благодарен за нашу доброту (надо пригласить его в гости сегодня вечером). Без своей Мэри он стал таким милым и как будто бы даже привык к неизбежному одиночеству, хотя сейчас у него есть Джоан. Не имея возможности ни читать, ни писать, он нанял себе помощницу. Говорит, что по вечерам особенно тяжело. Несса в свойственной ей манере пишет из Кассиса, что ее это мало волнует и что очки,
Вышли стихи Джулиана, и я почувствовала облегчение. Но почему? Тщеславие критика? Ревность к славе? Приятно было услышать согласие Виты со мной в том, что при всем его восхитительном здравомыслии, при всей наблюдательности и любви к сельской жизни он не поэт. Люди, которые обращаются со словами так, как Джулиан, скорее огорчают меня – пытаюсь хоть как-то избавиться от тщеславия и ревности. Что бы там ни говорил Банни – здравомыслия и Кембриджа недостаточно для поэта.
