Сегодня у нас ужинает Джулиан, который хочет познакомиться с мисс Сильвией Норман[751] – вчера вечером я вызволила ее из полного небытия с помощью телефона. Еще одно чудо техники. Только мы о ней вспомнили, как через 10 минут она уже была на том конце провода и сказала, что с УДОВОЛЬСТВИЕМ зайдет. Джулиан – необъятный, толстый добродушный очаровательный молодой человек, в чьи объятия позволила себе упасть я, наполовину сестра, наполовину мать, наполовину (хотя арифметика протестует) насмешливый неугомонный друг-современник. К счастью, у Джулиана здравые и адекватные инстинкты, высокий лоб, достойный подход к жизни и адекватное распоряжение ею. Но у меня болит зуб. Они придут к нам на ужин, и это именно то, для чего я созрела, – пускаться в приключения по потокам жизней других людей, плыть по течению и размышлять…
Меня тогда прервали – меня постоянно прерывают. Сейчас я повезу Пинкер в Райслип[752] на случку, и это…
Субботнее утро, жаркое и прекрасное.
Всю прошлую ночь мне снилась Кэтрин Мэнсфилд, и я задумываюсь о том, что такое сны; зачастую они вызывают гораздо больше эмоций, чем мысли, – почти как если бы Кэтрин вернулась, была рядом и вызывала чувства словно реальный человек, а не плод воображения или обрывок воспоминаний, коим она сейчас и является. Однако некоторые эмоции не отступают и на следующий день, хотя я уже почти забыла содержание сна, за исключением того, что Кэтрин лежала на диване в комнате на верхнем этаже, а вокруг нее было много женщин с печальными лицами. И все же я каким-то образом почувствовала ее – ночью она казалась гораздо более живой, нежели днем.
Была вчера в Лонг-Барне – хороший и даже счастливый визит. Мне интересно, как формируются уровни дружбы и как люди бессознательно переходят с одного на другой: относятся ко всему проще; не переживают по поводу одежды или чего-то подобного; почти не испытывают волнения перед очередной встречей. И хотя у этого есть свои недостатки –
Исписав этим целую страницу, я теперь должна идти. Хотела бы я остаться и написать о Стерне[753].
Монкс-хаус
Родмелл
Эдди только что ушел, оставив меня с уже привычной мыслью: почему человеческое общение не становится более определенным, осязаемым? Почему оно не оставляет в руках нечто маленькое и круглое, скажем, жемчужину, которую я бы могла положить в коробку и которой время от времени любовалась бы?! Почти ничего не остается. И все же люди, которых мы встречаем, – это уникальная ткань мироздания; наши знакомства уникальны, и если бы Эдди, скажем, погиб сегодня ночью, то со мной ничего особенного не произошло бы, хотя утрата совершенно невосполнима. Наша встреча… Нить этой мысли постоянно ускользает и вновь, пускай и с грустью, всплывает в моем сознании: как мало значат наши отношения, и все же они очень важны; в нем, во мне, для него, для меня есть нечто бесконечно чувственное, невероятно яркое, реальное. Но если бы я умерла сегодня ночью, он бы тоже продолжил жить. Есть во всем этом нечто иллюзорное. Я важна для самой себя, но ничего не значу для других людей, словно тень, скользящая по склону. Я занимаюсь самообманом, когда думаю, будто я важна для других людей; это наполняет часть моей жизни красками, но на самом деле я неважна, а эта самая часть нереальна, иллюзорна. Эдди, по его словам, постоянно думает и переживает о том, какое он производит впечатление; в действительности, он, по-моему, не производит никакого впечатления; напрасно беспокоится; ошибается.
Но если судить поверхностно, ибо в глубине души я думала о множестве других вещей, его присутствие было, полагаю я, лишь светом на поверхности моего сознания, зеленым или металлически-серым, тогда как поток мыслей стремительно несся вперед – мыслей о моем писательстве, о старости, о покупке поля (мы купили его сегодня утром) и о том, что было бы, владей я всем Саутхизом. Все это крутилось в моей голове. Но присутствие Эдди каким-то образом сдерживало этот внутренний поток. Мне постоянно приходилось думать, что будет дальше. Как мне ворваться в эту другую жизнь, которая находится всего в шести дюймах от меня, в шезлонге в саду? Мои мысли не могли течь плавно и быстро, как это происходит сейчас, когда Эдди на пути в Танбридж-Уэллс[754]. И то, что осталось от Эдди, теперь в каком-то смысле ярче, хотя и призрачней; все фрагменты складываются в моей голове в единый портрет – своеобразное произведение искусства.
