Дневники. 1984 полностью

26 февраля, суббота. В 15.00 подал в отставку Казанник. Перед этим, накануне, я слышал его интервью. Значит, на него давят со страшной силой. Власть — еще две-три отставки — будет опозоренной.

Сегодня шел по набережной и, как всегда, стоя писал роман. Нос к носу столкнулся с одетым в камуфляж парнем, омоновцем из Нижнего. Получает 350 (я — 100) тыс. в месяц, живет в двухкомнатной квартире. Жена и ребенок. Рассказывал жуткие вещи о Москве. Жили они, кстати, 95 человек, в «Украине». Не без удобств. Толпа все время шла безоружной. Может быть, были вооружены 10-12 человек впереди. Толпа смешала их, и они разбежались. Интересно, что о потерянном, отнятом у омоновцев и брошенном оружии никто не заикается.

Встреча с этим Сережей — судьба. Буду писать роман дальше. Послезавтра уезжаю.

27 февраля, воскресенье. Весь день сегодня ходил. Немножко писал. Был в краеведческом музее. На месте Анапы стоял большой мусульманский город. Все разбили, разорили в порошок. Вечером улицы почти не освещены. Так, наверное, было в прошлом веке. И масса полуголодных собак. Дружба собачьего народа: скрещиваются немыслимые породы.

Немного поменял роман. Практически целиком 1-ю главу. А пусть дальше время вертит сюжет. Напишу еще смерть отца и путч.

Главный грех — уныние.

28 февраля, понедельник. Уехал из Анапы. С утра уже чувствовал себя простуженным. Когда массажистка Оля хлопала на прощанье меня по бокам, чувствовал, как внутри все хрипело.

Прелестный, выстроенный в сталинском духе — «культура и порядок» —вокзал в Тоннельной. По дороге в автобусе все жаловались, что ездить стало невозможно, цена на билеты чуть ли не удваивается через месяц.

Поезд оказался на диво чистый и ухоженный, но за какую-то немыслимую цену. Проводница русская, переехавшая из Латвии, рассказывает, что все практически пришлось бросить, чтобы получить хоть какую-то зарплату. Ее сменил — латыш, которому возвращают «прежние» земли.

Со мною в купе два крутых — или омоновца, или рэкетира, или и то и другое, молодые симпатичные парни. Приступ разгулялся. Пью чай и ем мед. Засыпаю довольно рано. Один из молодцов за простынкой ночью трахает пассажирку, претенциозную, старше его лет на 5-6.

2 марта. Приехал в 5.00 по расписанию. На работе все разваливается. Поговорил с Ольгой: или заявление и тогда готовиться выступать на суде буду я, или выступай. Приехал домой и сразу свалился.

4 марта. Утром 3-го температура 38,5. Еле доплелся. Просидел на суде. Дело — к повторному рассмотрению.

Теперь болею дома. Звонил Ерохин. Бедняжку объявили на какой-то тусовке антисемитом, ибо в статье о Минкине он сказал: «русский бы так не поступил». Замучили нас еврейским вопросом. Этот вопрос касается только евреев, и пусть они его и разбирают. Есть еврейский вопрос или нет еврейского вопроса, но Алла Гербер все равно лишь бойкая публицистка, не писатель.

Еще из сведений: Нерлер прислал ответ на мою публикацию об «окне» Мандельштама. Не пожалел денег. Он сам в Нью-Йорке, Аверинцев — в Вене, и оттуда защищают интересы О.Э. Мандельштама, заключенного, погибшего из-за того, что не получил лишней тарелки супа. Хорошо защищают. Я представляю реакцию самого О.Э.: живое или мертвое? Объяснил же я им, что через это окно — половина наших институтских доходов!

8 марта. Весь день на ТВ ведьмин шабаш. Одна дикторша спрашивала у какой-то иностранной дамы: «Сколько американских бизнесменов нужно привезти в Россию, чтобы настало возрождение?»

6-го ездил с В.С. на «Емелю», премьеру спектакля, который поставил Симакин.

10 марта, четверг. Слушал «Евгения Онегина» в театре Станиславского и Немировича-Данченко. Боже мой, слушаю всю жизнь — что за чудо эта опера. Как светло соединились здесь два гения русских. Поразительно угаданы народные песни в ткани этого довольно рафинированного действия. Особенность русской музыкальной культуры — мы хотим знать слова, и в русской опере это необходимо, как нигде. Каждый звук здесь волнует, каждое выпорхнувшее слово заново осмысливается. Но может быть, я смотрю этот спектакль в последний раз? Смерть страшна не червями и могилой в полиэтиленовом гробу, а потерей этого дивного «Слыхали ль вы за рощей глас ночной?».

11 марта. Был на совещании в правительстве Москвы, мое письмо Ю.М. Лужкову, которое я долго и старательно сочинял, возымело действие: мэр со всей определенностью заявил, что фасады и ограды в этом же году нам отремонтируют. Проводивший заседание Александр Сергеевич Матросов (очень большой начальник) дал указание готовить проект реконструкции института. Заковыка же здесь такая: а не перейти ли Литинституту с его собственностью к городу?