Вчера был в Литинституте на методологическом семинаре Игоря Виноградова на тему «Искусство дискуссии, полемики». Увидел впервые своих коллег в большом количестве. Довольно экзотическое зрелище. Все это зоопарк, оставшийся от старых времен. Правые, т.е. русские, так же нетерпимы, как и левые.
Все больше прихожу к выводу, что буду писать роман о Крупской. Видимо, не зря я собирал материал. Какое-то у меня было предчувствие.
Появилось несколько тем для рассказов. Надо вернуться к своему юношескому периоду. Средняя Азия. Театр. Капитолина. Любовь. Старость в ожидании рока. Нашел момент, когда увидел, что стар. Размышляю над фантастическим романом. Пока, кроме начала, ничего нет. Может быть, чувство обиды?
Вчера поздно вечером смотрел фильм Дэвида Линна по «Доктору Живаго». Во-первых, напоминание сюжета — довольно банального, но очень русского по своим основам. Поиск единственного существа. У Пастернака надо учиться создавать в литературе образы производства, действия. Живаго — врач и поэт. И нигде об его психологии творчества, нигде нет стихов. Поэт и все. И получилось. Негении подводили бы сложные сачки и сети. Во-вторых, как крепко и значительно показана революция. Какая талантливая, подкорковая метафора: революция — и разрушение, и нарушение человеческой жизни, которой до этой революции нет дела.
И вот еще, забыл: на бюро стали говорить о приглашении Сахарова в Союз. Естественно, многие были против. Я говорил, чтоv этот человек сделал для свободы у нас на родине, что, в случае его приема, этот человек сможет нас защитить — он патологически смелый, а закончил, отбиваясь от всех: просто его боитесь, боитесь как сильного конкурента».
Наконец, ночью снились Скоп и Сафонов. Что меня беспокоит? Ведь дал же себе слово ничего не хотеть. Надо смиряться с ролью писателя, иначе не выживу. Вся суета писательская — не для меня.
Валя 15 вернулась из Австрии. Она подружилась с Аскольдовым, режиссером «Комиссара». Он ведь тоже «центрист». Мы все боимся банальности партии.
Второй день идет Пленум ЦК по с.х.
Вчера много думал о «биографическом» в своем творчестве. Почему так всем хочется найти подоплеки, приписать все имевшее место личности, все превратить в лай стриптиза. Какие вехи отправные для такой точки зрения у меня в романе? Отец сидел, сестра — за границей. Но ведь тысячи сестер уехали и миллионы отцов были репрессированы! Но нет, с упорством маньяков меня затаскивают в похожее, в привычное. Через биографическое читателям легче проникнуть в тайны творчества, легче стать на одну доску с писателем? В конце концов, ведь у каждого есть биография и любой считает ее значительной.
Утром занимался садом и хозяйством. Рассказ опять приостановился, но «моторчик» уже работает. Прочел в «Юности» рассказ Тани Набатниковой. Это школа без пропусков: все довольно понятно, но обращено внутрь собственной жизни.
