Но… все — не только артисты, обслуживающий персонал, но и дирекция, которой сегодня туго, — довольны, сияют, и чувствуется, что в театре праздник. «Душа радуется! И это на советской пьесе!» Действительно, праздник. Стоишь за занавесом или слушаешь шум зала по радио, и чувствуется, что зал возбужден. Идет праздничный гул.
Но интересно, что первые полминуты это оживление неохотно сдает позиции тишине, а потом как-то сразу все стихает, и зал отдается во власть сцены безраздельно.
А ведь вроде ничего и не происходит на сцене.
Вот когда начинается контакт!
Жить начинаем легко, свободно, непринужденно, слушая и отвечая.
Сурков — он смотрел второй раз — сказал О. К. что я играю все лучше и лучше…
Нехорошо — не на пользу образу я сегодня в сцене с Сем. Сем. крикнул раза 2–3. Я не соврал, но показалось мне, что это не в палитре Забродина.
Третий акт провел хорошо и свободно. Только слезы одолевали, и потому немного разжижил сухой рисунок поведения в этом акте.
После спектакля в комнате у меня собрались директор, администратор, артисты, режиссер и… не расходятся, говорят, говорят…
Хорошо!..
«ЛЕНИНГРАДСКИЙ ПРОСПЕКТ»
Актер современного и классического репертуара?
Вечная тема — о человеке его страстях, целях, идеях, мечтах, делах.
Эпоха, ее идеи, программа гуманистическая.
Почерк — автора, воплотителя.
Манера воплощения.
То, чем жили великие человеколюбы-художники, в значительной степени близко и нам, волнует потому, что в них мы находим истоки того, во что развилось наше ученье о гуманизме, в более широком, всеобъемлющем масштабе нового.
Разное выражение, в зависимости от почерка автора, среды, эпохи, социального строя.
Одна вера в прекрасное будущее.
Одно верящее сердце.
Разные пути.
Классическое — современное.
Глубокое по содержанию. Законченное в выражении, вечное, бесконечное.
Наиболее глубокое освещение своего времени, наиболее глубокое понимание эпохи, задач, выраженное в своей форме, с силой отпущенного природой таланта.
Общее и отличное у актера классического репертуара и репертуара современного.
По содержанию. По форме.
Форма для меня разная для каждого автора, как я его понимаю, я — сегодняшний исполнитель этого произведения.
Но все это разве разграничивает актеров на современных и несовременных — по своему нутру, существу, целям, идеям?
Мне много говорят сейчас о том, что они рады моей удаче в современной роли.
Но я их сыграл более 30. Некоторые оценены очень высоко. Словом, это не неожиданность, а во-вторых — не сыграй я этой роли, разве я не жил бы теми же идеями, которыми живу, сыграв роль?..
Просто не было роли, да и все тут.
Новая роль — новое рождение.
Но не родилась новая сущность — меня, актера. Я все тот же.
Но современного советского актера наверняка [можно] отличить от актера несоветского и в современном и в классическом репертуаре.
Зал гудит.
Приятно.
На каждый вечер приходит новый по составу, по восприятиям, вкусам, запросам народ. Сегодня опять такой, какого еще не было: и шумливый и не очень внимательный, очевидно, попавший на сенсацию, а ее… не нашел.
А может быть, играли хуже.
Я первые два акта играл плохо.
Старался, но ничего не мог с собою сделать. Третий играл лучше, но не на уровне своих вечеров.
«МАСКАРАД»
Играл я по-новому, много кусков обновилось — живые, жизненные. По деталям — не могу вспомнить и фиксировать.
Грандиозное произведение!
Просто не верится, что написано человеком, лишь начинающим жить. А по затрате сил — один акт равен всему «Ленинградскому проспекту». Устают даже ноги… а впрочем, это естественно. Все тело, по сравнению с Забродиным, натянуто, как струна, все время на ногах, частые переходы, опускание на пол… подъем — сделать надо это легко, как легка должна быть и походка.
А я прав.
Сегодня смотрел спектакль «испытанный кинематографист», много уже снимавшийся, просмотревший все картины, — мой молодой партнер по «Ленинградскому проспекту» Коля Бурляев[539]. У него хорошая головка и самостоятельные суждения, хотя ему всего 15 лет. Ведет он себя достойно, без панибратства и развязности.
Пришел ко мне, сел напротив и смотрит заплаканными глазами. Молчал, молчал, да и бросился мне на шею.
Разговорился, сказал: «Я первый раз в жизни плакал. Такое я вижу в первый раз», — подчеркнул он, как будто ему лет 50–60.
Вот и молодому моему партнеру тоже ясно, что иначе существовать в спектакле не стоит. И ясно, почему не стоит.
Что-то я вместо радости и удовлетворения от спектакля развел нуду…
Очевидно, оттого, что некому передать, что нажил…
Конечно, не иссякла земля русская талантами, конечно, не умрет и театр, ни трагическое, ни романтическое, ни героическое…
Смотрел у Товстоногова «Четвертый»[540].
Формальный спектакль. Оправдать его актерам, заставить в нем биться сердце чрезвычайно трудно.
«Совесть, когтистый зверь, скребущий сердце…»
Нет, не таким спектаклем надо отвечать на запросы такой совести. Недаром зал, несмотря на явную симпатию к режиссеру (и по заслугам), аплодирует эпизодическим актерам…