Трудно играть. Я весь какой-то несвежий. Весь рисунок неподвижен, мертвый, душа пересказывает, а не говорит заново.
Поездка в Куйбышев утомила явно.
Зал слушал, аплодировал, но контакта настоящего у меня не было. Не люблю такие спектакли. Надо, чтобы думала голова, чувствовало сердце, а не язык и голос.
Слушал старую запись «Демона», хотят перевести на пластинку; решил переписать; я пошел дальше.
Чествовали Ю.А.[618]
Чудесно организованный вечер. Театрализованные приветствия — веселые, изобретательные, сердечные — сделали вечер, едва ли не лучший из тех, на которых мне довелось присутствовать.
Молодец инициатор затеи — Шапс!
Хорошо!
Праздник искусства. Светло. Много воздуха. Переполненный зал. На душе приятно. Москва щедро, добро, весело одарила Завадского.
Ю.А. благодарил труппу за работу в году. Звал не стареть.
Объявил, что решен вопрос о гастролях театра во Франции — в Париже. «Парижская весна» — на две недели в апреле.
Гастроли на лето — Харьков, Полтава, Киев.
На чем мне молодеть? Или по крайней мере не стареть?
Да, о старости… У меня, кажется, и душа начинает морщиться.
Все говорилось, что «физика подводит», но дело пошло глубже.
Всем пишу, всем желаю нового счастья, а сам кисну. Единственная отдушина — собственные работы для эстрады. В перспективе — ничего. Вся надежда только на свой репертуар.
Перепишу, если удастся, Демона. Поработаю.
Сделаю и перепишу, если пойдут на это, «Мцыри».
За это время надо что-нибудь еще выдумать, а то и в самом деле придешь к выводу, что — точка. […]
Фестиваль «РУССКАЯ ЗИМА»
(Кремлевский театр)
«МАСКАРАД»
Не декларации нужны, а подлинные страсти, духовное напряжение. Надо быть бдительным, чтобы не подменить их «мастерством». Наращивать, накапливать духовную сосредоточенность, без которой не может быть поэзии, будет обыденщина и серость.
Спектакль играл хорошо, наполненно и с отдачей.
Зато сегодня я болен.
Ю.А.: — Говорят, ты замечательно играл?
Но и сегодня никак не отойду. Нет, такое больше позволять себе нельзя.
На худсовете обсуждался вопрос о поездке в Париж. «Маскарад» упоминается, как само собою разумеющееся и в первую очередь.
А я… не знаю. Будет ли парижанам дело до мятежной и бесконечно русской натуры?
«МАСКАРАД»
[…] Хороший, творческий спектакль. Существовалось легко, много нового, импровизационного.
…Зашел Ю.А.: «Мне много говорят, что ты замечательно играешь. Я думал, что ты делаешь то, что я знаю. Оказывается, ты пошел дальше и ушел очень далеко. Опять новое. В этом плане — легкое перебрасывание, и стремительность, и тихие места сулят большую перспективу в росте роли, еще большую человечность. Большая наполненность дает возможность прийти к этим приемам и раскрывает роль в новых качествах. Прекрасно. Молодец». И поцеловал.
Записывал Демона, для пластинки.
Бездарь, бездарь, бездарь!
Знаю, что писать два-три раза не в силах, и, не записав как следует первую часть, начал писать вторую. И… ни первой, ни второй Первую надо переписывать по техническим требованиям, вторую — я перегрузил, потерял объект.
Бездарь!
Все рекомендуют для гастролей в Париже спектакль сократить до 2.30–2.45. Иначе иностранцы будут уходить, хотя спектакль и очень хорош.
Завадский сказал, что организована комиссия (!) из режиссеров под председательством Е. Суркова по сокращению текста пьесы.
Говорю самому:
— У нас такие паузы, что каждая стоит монолога Арбенина.
— У тебя первого.
— И у меня. Как бы ни подошла комиссия, а тем не менее все-таки Арбенин — стержень.
— Давай встречные предложения.
— Зачем? Делайте, как думаете, если я затягиваю спектакль. Я только думаю, как бы не полетели тексты, а паузы и медленная речь останутся.
«Дело Оппенгеймера»[619]. Хорошая, трудная, заманчивая пьеса. Три хороших роли. Нужно срочно брать. Думающая, интеллигентная пьеса. За пьесу борются МХАТ, Малый, Охлопков. Наша заявка первая.
Нашим пьеса нравится — и Завадскому, и Вульф, и Шапсу, но… чтобы не отпустить, ее надо начинать сейчас же репетировать. Иначе она уйдет.
Встретил меня Шапс. Спрашивал мнение о пьесе. Я рассказал. Он будет ставить, если пьеса — наша.
— А кого бы ты хотел играть?
— Три роли. Но так как это невозможно, то… любую из них.
— На Оппенгеймера больше похож Плятт, но он считает, что нет конца роли и хочет играть Рааба.
Думаю, что это выгоднее театру… А мне — Оппенгеймера. Но… если роль будет решаться как повод для разговора остальных действующих лиц о нем, — лучше пусть играет другой, я не пойду на это. Если режиссера увлечет детектив, мне нечего делать. Если же Оппенгеймер будет решаться крупным планом, как в кино, где текст идет за кадром, — дело другое. Роль почти без текста, нужно решать в детальнейшей психологической разработке внутреннего монолога, почти пантомимически и вести ее от — до, тогда это может увлечь меня и взволновать зрителя…
— Нужно, конечно, и финал найти, изобрести так, чтобы судьба человека, которого постигает — грозит духовная, творческая изоляция и гражданская смерть, стояла во главе угла.