Остановились в отеле «Д'Орсей». Хороший номер, идеальная чистота, все блестит, белая ванна, голубая вода, хорошая постель, на какой я еще не спал, ровная и мягкая, и хрустящее белье. Окно — на Сену. Сена раза в полтора шире Москвы-реки у Кремля. Пробегают баржи, прогулочные катера и в сплошном стекле — пароходики, огромное количество автомобилей: на 8 миллионов (с пригородами) жителей — 2 миллиона автомобилей, мчащихся с бешеной для улиц скоростью. На ночь вся эта масса становится по обе стороны мостовой в три ряда. Полиция к нарушителям правил движения относится снисходительно, держится спокойно и с достоинством, все в черных без рукавов плащах и французских традиционных фуражках, кстати, все молодые и миловидные. Народ не поражает красотой, но правильные черты лица — основное, заметна воспитанность и вкус, одеты скромно, в блеклых тонах. Женщины даже в этот дождь «на гвоздиках», в легких туфельках. Опасение, что мы будем выглядеть белыми воронами, неосновательно, толпа — не шикарна, одета без претензий, даже скромно, и ничто не бросается в глаза. И в этом прелесть. Если и нет улыбки, то и нет нашей суровой сосредоточенности.
Это первые впечатления.
Спросил у Сориа[630], расходятся ли билеты. Он ответил, что продано уже на 20 процентов. На мое беспокойство он сказал, что… билеты продаются перед спектаклем.
Странно, в городе я не увидел ни одной нашей афиши, а у «Театра Сары Бернар»[631], который, как и тот, что стоит напротив, парижане назвали «большим сундуком», — две афиши на все спектакли и три щита под стеклом с перепутанными, плохими, маленького размера фотографиями. На «Маскарад» — большая, примерно 12 на 18 фотография Плятта в Казарине. Моей отдельной нет, есть с Ниной и очень плохая.
Беспокойно.
Вечером прием у нашего посла Зорина[632].
После приема советник возил нас по ночному городу. Елисейские поля поражают, восхищают, удивляют. Машины в одну сторону движутся в 5–6 рядов, 2–3 ряда стоят по бокам на ночь. Масса света, огромная толпа гуляющих.
Посмотрели Монмартр, Пигаль.
Надо походить по городу дневному и ночному. У меня три-четыре дня, когда я буду более или менее свободен и не пойду в театр, а поброжу, чтобы почувствовать народ Парижа.
Постель приняла мое усталое тело, как в добрые, нежные объятия, и я забылся.
Очень стеснительно: язык я забыл начисто.
Опять бродил. Город отмывают мыльной пеной (фабрики переводят на газ и электричество), и здания, десятилетиями закопченные бесчисленными фабриками, заводами, трубами отопления, превращаются из черно-серых в светло-кремовые. Не знаю, что лучше. Впечатление, как с памятника снимают патину. Идеально чистые, огромные стекла витрин и окон, такие, что боишься врезаться, если не увидишь в них свое отражение вовремя. Зеркала, замечательная реклама товаров и нередко дверь, открывающаяся сама при приближении посетителя, и звонок. […]
Были в Нотр-Дам… Шла служба. Сидели люди, молились, это — в середине храма, а по бокам потоком шли экскурсанты. У меня создалось впечатление, что тут не до бога, что все подчинено деньгам. Город-музей, и у посетителей есть возможность опустошить свои карманы дочиста.
Ездил с О. К. по городу и памятным местам — перечислять нет смысла. Все описано талантливыми, наблюдательными людьми, и мне не надо пытаться найти новые слова.
А вот импрессионисты в Москве и Ленинграде мне показались лучше, чем здесь; наши меценаты ухитрились опередить парижан, скупить у них лучшее.
Роден, собранный в большом количестве, для меня тоже проиграл. У нас он меньше представлен, но не лучшими ли работами? А потом… в войну художник не нашел для себя иной темы, кроме сексуальной. Мне думается, что это его обеднило.
На площади Пигаль я осмотрел фото: щедро и с обнаженной задачей представлено все, в разных позах, спереди и сзади… И, признаться, все это вызывает не желание увидеть, поволноваться, а отвращение… Порнография — для утративших силу, когда уже больше ничего не в силах взволновать.
Тело, любовь, близость должны быть и есть тайна, иначе — скотство, то есть на виду у всех, как мухи, животные, не знаю… непонятно. Зато понятна огромная вывеска тут же по близости: «Триппер». Превратили женщину «в потребу», и как легко она пошла на это!
Ну бог с ними. А вот в Тюильри поют на русском языке соловьи, напоминая милую Родину.
Город-красавец производит неизгладимое, ошеломляющее впечатление от обилия вкуса. И удивительно, как такие прекрасные образцы градостроительства не учат других. Думается мне, что в таком городе нельзя вырасти безвкусным, нельзя иметь дурной вкус.