Оборванных, безработных, нищих я не видел. У ларьков с книгами на набережных Сены тоже нелюдно, покупателей нет. Но вот зато целующихся много. Весна, что ли, но молодые, по укоренившейся моде, ходят впритирку, он — обняв ее, и целуются — в толпе, на тротуарах, у входа в метро. У меня это тоже не вызывает восторга, как и стиляги французского покроя. У нас они стараются быть дорогими, а здесь я встречал таких чудаков: он — длинные, нечесаные белесые патлы волос, заросшая белая борода, грязные, в обтяжку, дешевой светлой материи, дырявые в коленях брюки, задница в глине, и какое-то подобие рубашки; идет в обнимку с такой же девицей.
Но интересно, что это уродство не вызывает ни интереса, ни осуждения, ни одобрения. Живи, как хочешь!
Ой, что-то мы не в теме «Маскарада»!
Опять бродил. Тюильри. Сена. Площадь. Хорошо.
Вечером смотрел «Дядюшкин сон»[633].
Зал неполон.
Играют нормально. Прием и смысловые реакции на тех же местах, что и в Москве, разве что чуть сдержаннее. А впрочем, я не знаю публики. Входили в мехах, драгоценностях, мужчины в черных костюмах, хорошо отглаженном белье. Так что открытых, бурных реакций и ожидать нельзя.
В публике часто слышу: «Модерн!» Видимо, наш спектакль их удивляет своей новизной. Они ожидали спектакли под МХАТ.
Марецкая, видимо, волнуется сильно. В конце первого акта стала терять голос.
Ю.А. обеспокоен. Дурно с сердцем. Вызвали врача. Забеспокоился и Сориа, но врач сказал, что спектакль будет продолжен.
Окончился спектакль под «браво». Занавес давали раз шесть.
Здесь считают этот спектакль победой.
На сцене, по традиции, собралось много гостей. Хвалят очень. Мы все к похвалам отнеслись, как бы сказать — с осторожностью.
Сегодня меньше, чем в предыдущие дни, падал дождь, но здесь на него не обращают внимания, и жизнь идет с той же интенсивностью. Хвалебная, без единого «но» рецензия в «Фигаро» на «Дорогу». Рецензию дал волк рецензентов — Готье[634]. Хвалит и «Юманите». Вчера хвалил рецензент по радио. Через 15 минут по окончании спектакля. Вот оперативность. […]
Прием в «Обществе»[635] у Сориа. На приеме посол Зорин.
Сориа утверждает, что наш театр лучший из приезжавших в Париж из СССР.
Хотел пойти сегодня на Барсака[636], но Сосин рекомендовал мне кончить знакомство с Парижем и набирать силы для «наступления». Что же, наверно, это разумно. Усталость на усталость может привести к катастрофе. Я еще никогда не играл по три спектакля подряд и, кажется, еще не играв, устал изрядно.
Тревожно!
Ночь. Твержу роль. Повторяю. Повторяю. Существую в роли легко и импровизационно, краски, приспособления меняются непринужденно… Вроде все нормально…
А на суровом черно-сером небе, как чудовищный жираф, ритмично и не спеша моргает своими двумя глазами, дышит, следит за мной, ждет от меня чего-то башня Эйфеля.
Чего ждет? Чего хочет от меня, что говорит мне своим напряженным вдумчивым молчаньем? Не пойму!
Ужель мне не дано прославить тебя, мой славный, дорогой поэт, во Франции твоего Наполеона, у людей, на языке которых ты тоже писал свои стихи?!
Сориа говорил, что французы любят Мусоргского, Прокофьева, Стравинского, Шостаковича и не принимают романтиков. Тогда мне конец.
Он рекомендует Завадскому убрать дирижера или, по крайней мере, сократить значительно. Я тоже считаю, что, при сокращении спектакля, дирижер, оставленный в тех же рамках, вырос чуть не вдвое.
«МАСКАРАД»
До сих пор висят безликие фотографии, нет буклетов, на которые потрачено столько сил, времени и денег. Нет афиши. Как они делают сборы — непонятно. А вчера зал был опять «почти полон», по заверению Сосина…
Почему я волнуюсь за Лермонтова? Не от него ли пошли Гоголь, Достоевский, а их здесь любят?.. Нет, должны нас понять французы. «Записки сумасшедшего» играют же который сезон и с успехом.
За эти дни много набрал нового. Попробую.
Звонил Ю.А.
Предлагает не торопить проход перед третьей картиной на авансцене. А я вообще забыл, где это и после чего?
Второе: запружинить свое состояние до предела и остерегаться обнаженного звука и интонаций. Тихо, весомо.
Власть над всеми, исключая Нину. Сила. Сдержанность. Слабость в безумии, чтобы однажды и во всю душу применить голос, когда обращается к богу.
«Целую тебя. Я очень нервничаю. О Достоевском есть другая рецензия, где хвалят Марецкую. Очень нервничаю. Целую!» […]
«Запружинить» — это верно, и это я делаю.
Голос однажды и к богу — невозможно.
Насчет «тихо» — попробую, благо акустика, видимо, здесь хорошая.
Начал я тихо, свободно и более или менее независимо. Акустика прекрасная, говорить легко, но… увы, впечатление это оказалось ошибочным, так как после второго акта Сосин и Ушаков сказали, что слышно нас — и главным образом меня — было плохо.
Будь вы неладны! Поведали об этом после половины спектакля!
Но слушали идеально. Мертвая тишина, которая настораживала и пугала. Чему ее приписать? Увлеченности или скуке? Аплодисментов мало. Вначале раздался шумок, и мне показалось, что меня не принимают, подумалось, что не одобряют моего внешнего поведения в роли. Но шумок быстро стих. Я обмер.