Поражает авторским, жанровым и стилистическим разнообразием эстрадный репертуар Мордвинова. В нем русская классика, советские авторы из многих национальных республик, лирика зарубежных поэтов. Здесь романтические поэмы и реалистическая проза, отрывки из монологов трагедий и грустная элегия, музыкальный речитатив и цыганская песня.
Мордвинов читал Шолохова, Шевченко, Диккенса, Гюго, Есенина, Бунина, Кюхельбекера, Федина, Суркова, Хикмета. В его исполнении звучали стихи поэтов — наших соотечественников Леонидзе, Гулиа, Долматовского, Джамбула, Бажана, француза Элюара, немецкого поэта Фрейлиграта, африканца Фонека. Но, пожалуй, самыми любимыми авторами Мордвинова всегда были и остались до конца жизни Лермонтов, Пушкин, Горький, Маяковский и Ал. Толстой. Как бы ни выстраивался литературный вечер актера, в нем всегда присутствовали эти имена.
Многолетняя и непрерывная практика выступлений в качестве чтеца позволила Мордвинову опубликовать в печати небольшую, но очень интересную и емкую в профессиональном отношении статью об искусстве художественного чтения.
Мордвинов считал, что в звучащем слове заложена великая сила. Будучи сам очевидцем выступлений А. В. Луначарского, Вл. Маяковского и других больших ораторов-трибунов, а также таких мастеров, как Качалов, Леонидов, Хмелев, Щукин, Мордвинов на себе испытал неотразимую силу живого слова.
В статье Мордвинов говорит о красоте и величии русского языка, русской речи, их напевности, глубине и выразительности. Приводя многие примеры из собственной практики, Мордвинов дает советы юным любителям слова постигать не только полюбившиеся им произведения, но и досконально изучать особенности творчества их авторов, проникнуться своеобразием их художественного видения окружающего мира. Мордвинов ищет общее и различное в подходе к образу, создаваемому на сцене и передаваемому с эстрады, много рассуждает о рождении образа самого рассказчика и т. д.
У Мордвинова был совершенно определенный, раз и навсегда выверенный принцип художественного чтения. Главным для него было понять, почувствовать и передать автора. Не себе, не своей манере подчинить его, а, наоборот, максимально выразить чтением стилистические особенности автора. Нередко Мордвинов ссылался на известного мастера художественного чтения, основателя современной формы литературных вечеров А. Я. Закушняка, который самым важным и увлекательным в своем искусстве считал передачу стиля автора. Николай Дмитриевич любил пояснять, что не он, Мордвинов, читает Лермонтова или Горького, а Лермонтова или Горького читает Мордвинов, подчеркивая тем самым непременный примат автора.
Что было характерным в исполнительской манере Мордвинова-чтеца? Всегда весомое, точно выверенное слово? Или широкий, неторопливый и уверенный жест, выразительная мимика? И то, и другое, конечно, помогало артисту наедине с залом, со слушателями. Но главное было в глубоком, можно даже сказать, в исчерпывающем постижении сути, смысла исполняемого произведения. И еще в стремлении увлечь им слушателя, и так увлечь, чтобы тот уходил с концерта влюбленным в автора, зачарованным героями произведения.
При этом Мордвинов всегда оставался чтецом-романтиком, открыто, на людях, делящимся всеми своими приемами творчества. Каждому из своих героев-персонажей Мордвинов сообщал особую интонацию, только ему присущий жест или мимику. Любил он по ходу чтения петь. Нет, не пользоваться песней для иллюстрации или для увеселения, а именно петь. Любая из песен Мордвинова в его литературных вечерах всегда органи чески рождалась из повествования. Достаточно вспомнить «Макара Чудру». Исполнение горьковского рассказа даже нельзя было назвать чтением — с начала до конца это были песня, и музыка.
Мордвинов начинал читать, сидя на стуле, медленно, по своему обычаю, растягивая фразы, особенно их окончания. Слушалось каждое слово. Внимательно всматривался он в зал, приглашая всех в собеседники. Потом, едва заметно, как-то весь собрался, сосредоточился, плотно закрыл глаза и сделал какие-то непроизвольные движения губами — и вот уже полилась, зазвенела народная цыганская песня, то громче, то тише, с замиранием и взлетами, с изменением тембра. Поражало, как актер без всякого напряжения, без видимого перевода дыхания тянет ноту, такую трудную, высокую. В зале тишина, все подались вперед…
Так гением автора, но и творческой фантазией актера рождалась поэтическая быль о красавице Радде, о Лойко Зобаре, о людях гордых, сильных и смелых.