Был болен — лежал 3 дня. Вчера ездил к Ионову — еле живой.
Вчера было очень тягостное заседание «Всемирной Литературы». Длилось оно три часа — сочинили грубое письмо к Ионову, после которого Ионов всех нас погонит к чертям.
Самое печальное во всем разгроме «Всемирной Литературы» это то, что выгнаны на улицу конторские служащие. Я вчера хлопотал о Натанзоне (нашем бухгалтере) и других счетоводах, — но ответ неутешительный: видно, их решено изничтожить. Хуже всего положение у Софии Владимировны: она лежит в жару, за ней ухаживает ее больная дочь, Муся, — и все время боится, как бы ее мать не узнала, что она сокращена: старуху сократили, а она даже понятия не имеет, что на Моховой уже нет того учреждения, где она считает себя служащей!
Чуть только кончилось наше тревожное заседание (мил был один Сологуб, потешался над моей пуговицей; когда я просил его пододвинуть бублики — пододвигал не только ближайшую тарелку, но и ту, которая подальше; когда я сказал, что я болен, сказал: «он всегда болен» и пр.) — Замятин сообщил мне и Тихонову, что получена повестка — опротестован наш вексель, по которому мы должны платить типографии.
Тихонов дополнительно сообщил, что типография в обеспечение долга заарестовала нашу 4-ую книжку, которую мы готовили с такими усилиями. У меня окончательно разболелась голова. Я ушел — с болью.
4 января. Вчера читал Уичерли — не до конца. Был у Клячко, он опять утверждает, что мой Бармалей никуда не годится. Вечером, в 6 час., ко мне пришли Шервинский и Леонид Гроссман. Они оба приехали прочитать «Воспоминания» о Брюсове — в капелле. Мы стали оживленно разговаривать (за столом), вдруг бах! — пушка, еще и еще!! Наводнение!! Мы с М. Б. вышли на улицу. Пошли к Фонтанке. Слякоть, лужи, народ пялит глаза на черную воду, у краев покрытую легкою корочкой, — и все это очень непохоже на «Все на борьбу с наводнением!». Вода поднялась почти до уровня моста — вот-вот поднимется и разольется по улицам. Я пошел в Союз Писателей: Ганзен, старуха Саксаганская, старуха Грекова, дочь Грековой, Бианки, Полонская, Борисоглебский и проч. Я читал без увлечения — «Мойдодыра», «Бармалея» и «Мухину свадьбу», успеха не имел — и мы пошли назад. Трамваи мчались в парк, людские голоса звучали возбужденно и весело (!), пушки бахали, холодно, мокро, дождь, ветер — насквозь. Сейчас сижу за столом, пыжусь писать о Некрасове — ничего не знаю, было ли наводнение или нет. Ветер как будто стих, на крышах снег.
1925 рыгнул ей в лицо вином, а потом стал пить это вино с
ее губ, и другое тоже о «девочке» — проклятие ей — за что, не помню. Стихи чистенько сделанные, но водянистые. «У меня 4 любовницы, и все 4 жидовки, — зашептал он. — Я книгу пишу: Жидовка — и другую, контрреволюционную, вот… И он прошептал неразборчиво стихи о каком-то отце, о страданиях, о замученных и убитых людях. «Я ведь контрреволюционер, я вчера был в Г.П.У., так и сказал им, что я за Троцкого потому что Троцкий — Наполеон, я за Н[иколая] II, ненавижу революцию»... Потомушел, подписал договор на детскую книжку «Красная деревня» — вернулся ко мне, и я понял,что он не столько пьян, сколько притворяется пьяным… «Я ненавижу Демьяна, Каменева и еще кого-то (я забыл), я считаю их Распутиными, да, да, да! Что ты так на меня выпучил глаза… Ты — проститутка, подлизываешься к власти, а я так и заявил в комитет РКП: «будучи душевнобольным, прошу снять с меня звание члена РКП». Меня просят остаться, но я не хочу — плевать… А ты, ты — талант — как хорошо у тебя в «Крокодиле»:
Выпил полную чернилочку бутыл…
Так говорит мой сын. И какое великолепное у тебя начало «Мой- додыра», но ты — блядь… и сын у тебя — бездарность. Его книжка («Беглецы») — такая гнусь… Скажу тебе по секрету — Демьян Бедный мне и в подметки не годится…» (Он указал на свою подметку.)
Во всем этом было много рисовки. Он рисуется своим «падением» и своим цинизмом. Неужели у него нет других ресурсов? Я забыл сказать, что, изображая, как он пил вино с губ своей «жидовочки», он описал и другую довольно страшную вещь: как во время объятий с «жидовочкой» у него из горла хлынула кровь, он замочил себе рубашку и содрал ее… Насилу он отвязался от меня, и я до самого вечера испытывал брезгливость, будто вступил в какую-то мерзость.
9-е янв. Были у Редьков. Хороший случай правосудия рассказал Александр Мефодьевич. Судили сапожника за то, что он пропил ботинки какой-то кухарки, взятые им для ремонта. Кухарка привела в суд свидетелей — своих господ. Сапожник сознался: пропил. Хотел опохмелиться и т. д. Суд решил не наказывать его, но т. к. кухарка — бедная женщина, обязать господ купить ей ботинки. Правильно!
Неудачи продолжаются. Денег нет ниоткуда. Цензор Острецов зачеркнул мои стихи и написал свои — прежде, кажется, никогда еще не было, чтобы цензора писали стихи вместо авторов! Сукин сын Горбачев преследует нас своими изветами. Ионов преследует нас своими интригами.
