Ужасно почему-то смешит ее слово «Австралия».
27 июня. Мура здорова. Т-ра 36 и 6. Возится с «Дюймовочкой»: вырезала из бумаги девочку с крыльями, посадила ее в ореховую скорлупу и пустила в таз с водой; целыми часами глядит на нее.
Вчера с Татьяной Александровной и Мурой мы наблюдали любопытное превращение белых мышей — в хищных и лютых тигров. Я случайно пустил к ним в террарий — муху. Они не увидели ее, но почуяли ее запах. Сошли с ума. Опьянели. Закружились по
1927 террарию — перестали бояться меня. Прежде при
малейшем шорохе — бежали в уголок и притаивались, а теперь я стучу, я трогаю их палочкой — никакого внимания. Вот одна поймала муху, взяла ее в передние лапы, сощурила глаза и стала играть с нею, как кошки играют с мышами — помнет, отбросит и снова бросается к ней. Другая — учуяв носом присутствие мухи во рту своей товарки, изловчилась и снизу выхватила муху у нее изо рта — та ощерилась, началась драка — драка хищных зверей из-за добычи. Я дал им около 15 мух и они под конец так озверели, что стали противны Муре: «Я думала, что они добрые, грызут сухарики, а они…»
Приехал из Америки — Ионов. Мы все «ионовцы» собрались в комнате Ив. Дмитриевича Галактионова приветствовать его. Он говорит каждому «ионовцу», как Христос: «Я знаю, что вам теперь худо, но потерпите — будет лучше. Потерпите еще год. Я вернусь». И каждый отвечает: «Помяни мя, Господи, во царствии твоем».
«А Бройдо полетел к чертям… с волчьим билетом!» — торжествует Ионов. В это время в комнату к Ив. Дмитр. входит Ангерт, и Ионов, бывший с нами душа нараспашку, вдруг становится холоден как лед. «Здравствуйте». — «Здравствуйте». — «Ну что?» — «Да ничего!» Ангерт сконфузился и ушел как оплеванный. Почему, неизвестно.
5 августа. Вчера хоронили рака. У Муры умер рак. Мы положили его в коробку, окружили цветами и украсили его могилу двумя венками — с лентами. Участвовали в похоронах три девочки Мура (старшая), Мура (младшая) и Нина. Две из них — армянки, — очень милые, но когда я рассказал им, как издатели эксплуатируют писателей, — одна сказала:
Вот бы я хотела быть издателем.
Другая:
Дура! Женою издателя: не работать и получать много денег.
Одной из них 12 лет, другой 10.
Два раза былу меня Зощенко. Поздоровел, стал красавец, обнаружились черные брови (хохлацкие) — и на всем лице спокойствие, словно онузнал какую-нб. великую истину. Эту истину онузнал из книги J. Marcinovski «Борьба за здоровые нервы»*, которую привез мне из города. «Человек не должен бороться с болезнью, потому что эта борьба и вызывает болезнь. Нужно быть идеалистом, отказаться от честолюбивых желаний, подняться душою над дрязгами, и болезнь пройдет сама собою! — вкрадчиво и сладковато проповедует он. — Я все это на себе испытал, и теперь мне стало хорошо». И он принужденно усмехается. Но из дальнейшего выясняется, что люди ему по-прежнему противны, что весь 1927
окружающий быт вызывает в нем по-прежнему гадливость, что он ограничил весь круг своих близких тремя людьми (жена, сын и любовница), что по воскресениям он уезжает из Сест- рорецка в город, чтобы не видеть толпы. По поводу нынешней прессы: кто бы мог подумать, что на свете столько нечестных людей! Каждый сотрудник «Красной газеты» с дрянью в душе — даже Радлов (который теперь редактор «Бегемота»).
О Федине: «Рабиндранат Тагор. Он узнал, что я так называю его, — и страшно обиделся».
О Луначарском: «Я вчера видел его жену. Красивая, но какая наглая!»
О себе: «Был я в Сестрорецком Курорте. Обступили меня. Смотрят как на чудо. Но почему? — «вот человек, который получает 500 рублей».
Стал я читать книгу, которую он привез мне из города, — тру- измы в стиле Christian Science*. Но все они подчеркнуты Зощен- кой — и на полях сочувственные записи. Подчеркиваются такие сентенции: «Путь к исцелению лежит в нас самих, в нашем личном поведении. Наша судьба в наших собственных руках». А записи такие: «И литература должна быть прекрасна!» (Английская литература.)
Вчера был я у Луначарского. Он живет в Курорте в той огромной комнате, которая над рестораном, — всеми тремя окнами выходит в море. Он полулежал на диване, я (босиком) постучал прямо к нему: «Войдите!» Только что прочитал мою «Панаиху». — Ну, не жалуете же вы Тургенева. Мне эту книжку принес Иосиф Уткин. Ему нравится, что там столько сплетен… Вы здесь недалеко на даче… Я очень рад, что выходит ваш «Некрасов». Мне как раз нужно написать о нем что-нибудь для Вячеслава Полонского… Полонский затевает «Некрасовский сборник»...
Мы заговорили о детских книгах. — Идиотская политика, которой я, к сожалению, не могу помешать. Теперь Лилина взяла в свои руки урегулирование этого дела…
Я. — Оно станет еще хуже, так как и Лилина, и Натан Венгров — крайне правые в отношении детской литературы.
Он. — Да, но теперь детская литература перейдет в ведение ГУСа, и есть надежда, что ГУС отнесется более мягко*.
Я. — Едва ли.
Он. — Осенью мы соберем совещание.
1927 граждане». Жалуется, что Горохов исказил преди
