Дело не в письмах, а в тетрадках, — настаивает Демьян, — и эти тетрадки несомненно составлены обольстительницей Ольгой Николаевной. И знаете как? — по гофмейстерским журналам. Недаром в этом дневнике Вырубова вышла такая умная — умная, как О. Н. А Вырубова была дура. Она жила вот в этой комнате, где я сейчас. А царь внизу. Пойдет к нему, он ее вы… А она идет назад и за … держится, благодать несет. Мне бывший ихний придворный курьер рассказывал… О. Н. при ее уме и способностях может чей угодно дневник написать… Она теперь хвастает, что у нее есть дневник Распутина… Распутина, который «Господи Исусе Христе» не мог написать связно и грамотно… Да, когда расстреляли царя и его семью, все их барахло было привезено в Кремль в сундуках — и разбирать эти сундуки была назначена комиссия: Покровский, Сосновский и я. И вот я там нашел письмо Татьяны, великой княжны, — о том, что она жила с Распутиным.
А что там было, в сундуках?
Чулки… бриллианты… Много бриллиантов… записные книжки… чистые, с золотыми обрезами, и мундштуки новые, штук десять. Бриллианты [два слова нрзб.] с ними. Кто взял эти бриллианты, я не знаю, но я, такой жадный на записные книжки и особенно на мундштуки — но и то не взял ничего — меня физически затошнило, и я сказал: увольте меня от этой работы.
Тут кто-то позвонил. «Диспут 2-го апреля? Выступать не буду, спасибо, а послушать приду». Оказывается, это звонил Мейерхольд.
Ну и смелый мужчина. Вы знаете, что сейчас в ГАХНе* его выгнали из зала — «пошел вон» — так что он как Чацкий кричал: «Карету мне, карету скорой помощи!»
Вот погодите, я его прикончу. Хлопну по карману. Ведь постановка его «Горя» знаете, сколько стоила? 135 тысяч. Довольно…
1928 — Но ведь публика валом валит. Спектакль скоро
окупится.
Ну нет. Знаете, есть актеры, которые гастролируют в Сибири — в городах по пути во Владивосток. Он едет туда — битковые сборы, но по дороге обратно он даже и в театр показаться не смеет. А другой едет туда — тихо, сборы жидкие, зато обратный его путь сплошной триумф. Так вот я вам скажу, что Мейерхольд «обратно сборов не сделает». Когда скандальный интерес к «Горю» пройдет, будет то же, что и с «Ревизором», — никто не ходит, никому не нужно. Ведь нельзя же ставить Грибоедова так, как еврей-экстерн сдает экзамены:
«Так вот Софья позвонила Чацкину:
Алло, Чацкин!
Она не могла позвонить. Телефона в то время не существовало.
Э, что вы говорите! В богатом доме мог быть и телефон». В этом весь принцип постановки Мейерхольда.
Рассказывает Демьян еврейские анекдоты со всеми нюансами, очень художественно. Один еврей с женой захотел полететь на аэроплане. У него потребовали, чтобы там наверху он не смел разговаривать с летчиком. Но через полчаса он обратился к тому:
Можно мне вам сказать слово?
Что такое?
Так моя Сарра уже выпала.
И еще: — От какой болезни умер Юлий Цезарь?
Ой, что вы говорите, я даже не знал, что он был болен!
О Горьком Демьян отзывается враждебно. — Говорят, что когда наш посол хлопотал перед Муссолини, чтобы Горького пустили в Италию, Муссолини (умный мужик) спросил:
А что он пишет?
Мемуары.
Ну, если мемуары, разрешаю. Кто пишет мемуары, тот конченый писатель.
Я вступился:
Но ведь мемуары у него выходят отличные.
Да, я понимаю, вам теперь Горький особенно мил, — после той миниатюры, которую он напечатал о Крупской и вас. Вам очень нравятся его миниатюры.
Много говорил о книгах, хвалил молодого Крылова (до басен, сатирика): с ним в жизни произошла катастрофа; показывал книгу Сергея Глинки, где сказано, что «Павел I уклонился в обитель предков» — «но начихать этому самому Глинке, что Павла удушили, как собаку», показывал стихи М. Веневитинова — племянника Виельгорского — и тут же книгу о деревне этого Веневитинова, которая вырождалась, а теперь при большевиках расцветает — словом, говорил один, нисколько не нуждаясь в собеседнике.
26 марта. — Не заведующий отделом, а завидую- 1928
щий! — говорит Маршак о Венгрове. Эта гадина (Венгров), оказывается, внушил Крупской ту гнусненькую статью о «Крокодиле» и теперь внушает Покровскому написать в ответ Горькому ругательную статью о моих некрасовских писаниях. Сейчас он выступил с двумя доносами: на Институт Детского Чтения и на журнал «Искусство в школе». Институт провинился перед ним в том, что Покровская в одном своем отчете о детских книгах не написала ни разу слов «Пролетарская революция», а в другом — написала не «коммунистическая», но «общественная». За это он требовал закрытия Института и прочил себя на место Покровской. Но дело сорвалось. Крупская неожиданно высказалась как сторонница Покровской — и Венгрову пришлось ретироваться. Но он нажал на журнал «Искусство в школе». Там в одном из номеров было указано (в статье той же Покровской), что мои книги — среди наиболее любимых средним, и старшим, и младшим возрастом. Венгров нашел здесь мелкобуржуазный уклон — и предложил этот журнал закрыть.
