Тынянов взбудоражил Саянова, Ольгу Форш, Илью Груздева.
Копылов говорит, что у Муры нога заживает. «Если все пойдет хорошо, мы через две недели снимем гипс — и знатно прогреем твою ногу на солнышке».
21 /V. Позвонил Вольпе. Хочет придти.
23/V. Копылов вторично ставил Муру на ноги.
Вчера вечером пришел Изя. Бледный, полумертвый. Провожал меня в трамвае № 23 к Кате. Уверен, что Лида любит его; хочет, чтобы отношения с Цезарем были прерваны. Говорил откровенно, но главного не объяснил, почему же Лида, любя его, выходит за Цезаря.
От Кати ехал с Цезарем в том же трамвае. Цезарь откровенен вполне. Напуган. Боится всего происшедшего. Показал мне телеграмму от Лиды. Она уже послала телеграмму родителям Вольпе, чтобы отрезать себе все пути отступления, чтобы положить конец «эпохе Изи», и Цезарь получил от них поздравление. Сейчас получил телеграмму от нее.
12, СОЧИ 428,17,22,12, ЛЕНИНГРАД КИРОЧНАЯ 7/6 ЧУКОВСКОМУ
УМОЛЯЮ ТЕЛЕГРАФИРОВАТЬ ПОДРОБНО ЗДОРОВЬЕ МУРЫ БЕСПОКОИТ ОТСУТСТВИЕ ТЕЛЕГРАММЫ БОГДАНОВИЧ И НАЛИЧНЫХ ПИСЕМ ЛИДА
25/V. Мура вчера была в самом веселом настроении: я читал ей Шиллера «Вильгельм Телль», и ее насмешила ремарка: «барон,
1930 умирающий в креслах». Читали мы еще «Конька-
Горбунка» и начали «Дитя бурь».
28/V. Возвращался с Тыняновым от Ионова. Проводил его.
30/V. Изучаю народничество: читаю Юзова (Каблица), Михайловского, Эртеля и проч., и проч. Обложен со всех сторон «Отечественными записками» 70-х годов.
1/VI. С Лидой опять неладно: в нее влюблены три человека: И., Ц. и Д. Она же любит… Впрочем, об этом не стоит писать, а напишу-ка я лучше о том, что сейчас волнует меня больше всего (после болезни Муры). Я изучил народничество — исследовал скрупулезно писания Николая Успенского, Слепцова, Златоврат- ского, Глеба Успенского — с одной точки: что предлагали эти люди мужику? Как хотели народники спасти свой любимый народ? Идиотскими, сантиментальными, гомеопатическими средствами. Им мерещилось, что до скончания века у мужика должна быть соха — только лакированная, — да изба — только с кирпичной трубой, и до скончания века мужик должен остаться мужиком — хоть и в плисовых шароварах. У Михайловского — прогресс заключается в том, чтобы все мы по своему духовному складу становились мужикоподобными. И когда вчитаешься во все это, изучишь от А до Z, только тогда увидишь, что колхоз- это единственное спасение России, единственное разрешение крестьянского вопроса в стране! Замечательно, что во всей народнической литературе ни одному даже самому мудрому из народников, даже Щедрину, даже Чернышевскому — ни на секунду не привиделся колхоз. Через десять лет вся тысячелетняя крестьянская Русь будет совершенно иной, переродится магически — и у нее настанет такая счастливая жизнь, о которой народники даже не смели мечтать, и все это благодаря колхозам. Некрасов — ошибался, когда писал:
...нужны не годы — Нужны столетья, и кровь, и борьба, Чтоб человека создать из раба*.
Столетий не понадобилось. К 1950 году производительность колхозной деревни повысится вчетверо.
5/VI. С Лидой все в порядке. О Муре пишу отдельно — в другую тетрадку118.
Объяснение со Шкловским. Удивительно: он 1930
всегда в лицо говорит мне комплименты, называет меня лучшим критиком, восхищается моими статьями, а в печати ругает мерзейше, — щиплет мимоходом, презрительно. Я сказал ему об этом. Он объяснил: что он и тогда, и тогда искренен, — и так убедительны были его объяснения, что я поверил ему.
Вечером был у Тынянова. Говорил ему свои мысли о колхозах. Он говорит: я думаю то же. Я историк. И восхищаюсь Сталиным как историк. В историческом аспекте Сталин как автор колхозов — величайший из гениев, перестраивавших мир. Если бы он кроме колхозов ничего не сделал, он и тогда был бы достоин назваться гениальнейшим человеком эпохи. Но пожалуйста, не говорите об этом никому. — Почему? — Да, знаете, столько прохвостов хвалят его теперь для самозащиты, что если мы слишком громко начнем восхвалять его, и нас причислят к той же бессовестной группе.
Вообще он очень предан Советской власти — но из какого-то чувства уважения к ней не хочет афишировать свою преданность.
Я говорил ему, провожая его, как я люблю произведения Ленина.
Тише, — говорит он. — Неравно кто услышит!
И смеется.
Это мне понятно. Я очень люблю детей, но когда мне говорят: «Ах, вы так любите детей», — я говорю: «Нет, так себе, едва ли».
Начало июля. Числа не помню. Пришла в голову мысль: написать книгу под заглавием «Жизнь моя». Очевидно, это — наваждение старости. Вспоминаю такое, чего ни разу не вспоминал за все эти сорок лет. Тумбы у наших ворот. Гранитные. Я стою. Мне года четыре — а все вечером идут из парков, с бульваров с букетами. Я прошу у проходящих:
Дайте бузочку!
Вдруг какая-то женщина говорит:
Ах, какой красивый мальчик! Позволь я тебя поцелую!
Дай три копейки! — говорю я.
Сам я этого эпизода не помню, но рассказывала Маланка.
