12 ноября. Был у меня сегодня Твардовский вместе с Казакевичем. У меня такое чувство, будто у меня был Некрасов. Я робею перед ним, как гимназист. «Муравия» и «Теркин» — для меня драгоценны, и мне странно, что такой ПОЭТ здесь у меня в Переделкине, сидит и курит, как обыкновенные люди. Я прочитал ему кусок своей статьи о Маршаке, читал робко и сбивчиво — и был страшно обрадован, когда он похвалил. Вообще он ко мне благоволит: принес свои два томика и говорил обо многом вполне откровенно. Об Эренбурге: «бездарно переводит французских поэтов, и, читая его низкопробные вирши, я не верю ни в его романы, ни в его стихи. Вообще по стихам можно сразу узнать человека. Как-то я заболел — пришел врач — у меня было растяжение жил, он прописал лекарство, а потом говорит: рад, что познакомился с вами, я ведь тоже пишу стихи, — и прочитал такую галиматью, что я ужаснулся: неужели такой идиот может лечить людей. Сразу увидел, что и врач он никудышный. Был я неравнодушен к одной — очень давно, — начинался роман, — но оказалось, что она пишет стихи, преплохие, я прочел и никакого романа не вышло».
Маршака он видит насквозь. Но, как и я, любит его и признает его великие заслуги. Я сказал, что Маршак в последние годы пишет все хуже и хуже, что его новые переводы ничуть не похожи на старые — что я люблю лишь молодого Маршака, который создавал «Пожар», «Почту», «Дама сдавала в багаж», «Песню о глупом мышонке». Он вполне согласился со мной, и вообще сквозь его пиетет сквозит пренебрежение.
О детской литературе: «она очень расцвела и все такое, но это литература городская, деревня еще не имеет своего детского поэта».
О Маяковском: «Прятали отзыв Ленина о 1957
“150 миллионах” — и всячески рекламировали его похвалу «Прозаседавшимся». И 25 лет заставляли любить Маяковского. И кто относился к нему не слишком восторженно, тех сажали, да, да, — у меня есть приятель, который именно за это и был арестован — за то, что не считал его величайшим поэтом…»
К Барто относится с презрением. «Стихи Ник. Тихонова об Орджоникидзе омерзительно слабы. Косноязычные, глупые, беспомощные. Встретил Кожевникова, зовет в “Знамя”. Я говорю: как не стыдно печатать такую чушь, как стихи Тихонова*. Он смеется. Говорит: дальше лучше будет».
30 ноября. Библиотека становится все красивее. Столяр оказался художником. Привинтил маленькие подвесные столики к стенам, сделал чудесные табуретки — талант.
Зашел я вчера к Хикмету — поговорить о библиотеке. Приветливо встретил — он только что из Баку — угостил чем-то похожим на помидоры, усадил — приветливый, благодушный («слушал, как вы читали по радио о Чехове, — чудесно» и «Мойдодыра» слушал — «как я хотел бы, чтобы мой сын читал ваши сказки» и т. д.). Но тут я заметил, что вся эта вежливость прикрывает какую-то досаду и тревогу, — и тут только сообразил, что Назым работал, что я помешал ему. Те, кого я принял за гостей, оказались его сотрудниками: режиссер и переводчик. Перед режиссером рукопись пьесы, перед переводчиком (Бабаевым) — турецкий текст. Я мгновенно вскочил и стал уходить; все трое явно обрадовались, и я ушел, браня себя за нечуткость.
Мне совсем не пишется. Оттого, что я берусь сразу за несколько тем. У меня незаконченный Оскар Уайльд, незаконченный Ал. Толстой, незаконченный Блок и т. д. И лежит начатый Чехов. Нужно взяться за что-нибудь одно.
Юбилей Маршака отложили на второе декабря.
1957 В пять часов пришел Назым Хикмет. Очень уч
тивый, внимательный, сдержанный, — похвалил библиотеку, посоветовал покрасить одну стену зеленой краской, другую желтой — пил с нами чай.
Сегодня юбилей Маршака. Я должен выступить — так хотел Твардовский и так хочет Маршак. Вчера я почувствовал, что и Алянский и Конашевич уверены, будто я участвую в чествовании Маршака из тактических соображений, неискренне. Почему-то они не хотят поверить, что, несмотря на все колоссальные недостатки Маршака, я люблю его талант, люблю его любовь к поэзии, его юмор, то, что он сделал для детей, — и совершенно отрешаюсь от тех каверз, кои он устраивал мне. Он насквозь литератор. Ничего другого, кроме литератора, в нем нет. Но ведь это же очень много.
На днях были у меня Казакевич и Алигер. Алигер, замученная свалившейся на нее катастрофой, понемногу выползает из-под бессонниц и слез. Теперь она (и Казакевич) ударились в смех и без конца говорят смешное, от которого кошки скребут: изыскивают, например, слова, из которых можно сделать имена и фамилии. Пров Акатор, Циля На, Геня Рал, Витя Мин, Злата Уст, Элек Тричка. Я хотел было предложить им Оскар Блять, но постеснялся. Сина Гоголь, Голгофман, Арон Гутанг.
