Но уже в соседнем магазине лежали большие плитки. То же самое повторилось и с яйцами. Я сказал, что хочу яйца вкрутую. «Oeufs durs» он не понимал, а я не знал, как будет по-гречески «варить», не говоря уж о «кипятить». Мы зашли в две таверны — там нас приняли без особого удовольствия и сказали, что яиц у них нет. Юноша был очень удручен.
— Яиц нет, — сказал он.
Меня это стало раздражать.
— Бог мой, ну должен же кто-нибудь продавать яйца!
— Никто не продает.
— Послушай, все, что мне нужно, — это три или четыре яйца, и пусть кто-нибудь их сварит.
— Нет. Их никто не сварит. On ne peut pas. On ne peut pas[337].
Юноша смущенно уставился в землю, не понимая моей настойчивости. И он победил. Я довольствовался булочкой, сыром и шоколадкой.
Затем мы отправились за ключом от хижины на горе; по мощеному переулку пришли к дому, где в темной комнате с зарешеченным окном за ткацким станком работала женщина. Она к нам вышла. Ключ был у ее отца, а он ушел. «А когда придет?» Женщина пожала плечами, предположила, что через час, но в голосе не было уверенности. Сверху высунулась ее мать, она хотела знать, в чем дело. Из окна соседнего, увитого виноградом дома выглянула женщина с ребенком. Девушка с ведром остановилась и слушала. Греческие нудные переговоры продолжались.
— Ничего хорошего, — сказал юноша, выдерживая свой стиль пессимиста. — Вам нельзя идти. On ne peut pas.
Оставив его слова без внимания, я заговорил по-гречески. Как я понял, требовалось письмо из туристической конторы.
— Это не обязательно, — сказал я. Переговоры возобновились. Мне предложили пуститься в путь завтра.
— Нужен проводник. Дорогу хоть знаете?
— Знаю. — Я назвал расположенное над Араховой летнее селение. Это было ошибкой. Дорога пролегала не там.
— Dexia, — сказала женщина. — Ochi Kalyvia[338].
— Ne, ne, хеrо — dexia[339].
Мои слова их немного успокоили.
— Я должен идти сегодня утром, — настаивал я.
— Он не знает дорогу, — сказала молодая женщина и прибавила, обращаясь к юноше: — Ты должен его проводить.
Юноша дал задний ход.
— Нет, нет… только не сегодня… then boro[340]. — Он прямо зациклился на отрицании всего, чего можно.
Пожилая женщина перешла к главному:
— За ключ вам придется заплатить десять тысяч.
— Понимаю, — сказал я и полез в карман. Атмосфера заметно потеплела. Стало ясно, что перед ними простофиля.
— Хорошо, — согласилась пожилая женщина. — Завтра. Принеси ключ.
Молодая женщина вернулась с двумя ключами и дверной ручкой. Я подумал, что хижина нечто вроде Опасной часовни — до нее не только трудно добраться, но и войти непросто.
Однако приготовления закончены. Я расстался с юношей и пустился в путь — вверх по виноградникам, посаженным вдоль глубокой и широкой Дельфской долины, к Левадийскому плоскогорью. На первоначальные трудности я смотрел как на естественные препятствия, без которых не вырваться из безликой толпы, важный этап в развитии молодого писателя.
Сильно пекло. Ветра не было. Вскоре тропа, по которой я шел, заметно сузилась, и я перебрался на идущую наискось, мимо церкви и высохшего источника, широкую дорогу. Вид высохшего источника заставил меня подумать о воде и о том, что я совершенно не знаю пути. Единственным источником информации была страница из путеводителя Бедекера — там несколько туманных строк посвящались этому восхождению. Женщина говорила, что путь трудный. Я представлял возможные опасности: жажда, падение в пропасть. Бандиты из коммунистов, даже сверхъестественное — как вариант — не упустил. Но несмотря ни на что, я был счастлив. Мимо спускалось много людей из летнего селения в Арахову.
— Yassou[341], — говорили они.
— Yassou, — отвечал я.
Один засмеялся:
— Na[342], англичанин взбирается на Парнас.
— Я иду правильной дорогой? — спросил я.
