Ждали Стенли Манна, но он, как с ним не раз бывало, так и не появился. Зато возникла малютка Рита Ташингем, киноактриса, с мужем. На вид ей лет шестнадцать, личико худенькое с сияющими глазами: то самое «милое дитя», которому посчастливилось ответить на запрос аудитории на самую невзыскательную и неприхотливую героиню, какая олицетворяла бы жизнерадостную простоту и скромность низших слоев общества, — иными словами, образ, с которым зрителю можно слиться, говоря сегодняшним языком, «идентифицироваться». Разумеется, в ее резковатых манерах дочери бакалейщика, продавщицы есть и нечто программное: стремление свести специфику кино и театра к обыденности, заурядности — вещам, которых тому и другому, быть может, и недостает, но которые принципиально не способны обеспечить полноценное существование экрана и сцены. Она — антиактриса, антизвезда, и это слегка пугает. Отнюдь не применительно к ее личности, но как показатель ожесточенного наступления на искусство речи, воспитание, фантазию.
После того как они ушли, мы до четырех часов ночи просидели с Эдной на кухне, пили молоко и виски. У нее румяное некрасивое лицо, которое скорее под стать зрелой женщине, нежели молоденькой девушке, неумело наведенные коричневой тушью брови; произнося слово «молодежь», она глотает последнюю согласную; возмущается зверством Тома Мэшлера, пытается понять, отчего так угрюм ее муж Эрни, горько жалуется на бесчувственность своей матери («Она твердит и пишет: «Я молюсь о том, чтобы нас обеих похоронили в одной могиле». Можете поверить? Эта женщина просто невозможна»); вспоминает, как ее старшая сестра — у нее был роман, завершившийся абортом, — «стоя у окна», приобщала Эдну, тогда еще маленькую девочку, к нелицеприятным истинам бытия: «Я бесплодна, у меня никогда не будет детей». Историю вроде этой, иллюстрирующую людскую жестокость, Эдна рассказывает с каким-то кротко порицающим неверием: так, скажем, могла бы размышлять над собственным мифом Федра.
Какой-то зловредный вирус, от него плывет и раскалывается голова, и я не могу писать, что лишь усиливает и без того снедающую меня депрессию. Валяюсь в постели, потею, воняю и читаю Жене.
Страшный сон. Темная, черная фигура мужчины, сорока или пятидесяти лет, — или целых две фигуры? Обнаруживаю себя в Бурани. Этот мужчина — в каком-то смысле смерть и в то же время — Жене, и он же — Кончис. Часть кошмара заключалась в том, что я знал: он воплощает собой бесконечные исправления и переделки в тексте «Волхва»; вот уже вторую ночь кряду грежу внутри книги. Плутаю в дебрях замкнутого в ней мира. Неотвязное ощущение конца, чувство, будто мой мозг одурманили, закутали в плотное одеяло. Во сне — никакой динамики, никакого повествовательного начала, одна лишь грузная фигура.
Все еще в постели. Не отпускающая головная боль парализует волю. Пережидаю, без толку валяюсь.
Отдали печатать последнюю часть «Волхва». Конечно, до конца книги еще очень далеко, но появилось какое-то ощущение законченности: облегчение, а наряду с ним — все более растущее сомнение. Роман вызывает у меня то злость, то удовольствие. Но за эти последние месяцы я так сжился с ним, что способен судить о нем не лучше, нежели мать о своем младенце в момент, когда тот выныривает на свет меж ее ног. В целом процесс вынашивания меня удовлетворяет, полагаю, из меня вышла бы неплохая, не подверженная неврозу мать. Что ж, надеюсь, что дитя заживет собственной жизнью.
На прошлой неделе в городе возник Уилли с копией фильма. Отобедал с ним в «Кларидже». Он в восторге от фильма, прямо-таки влюблен в него. Наконец мне выпало на долю воочию увидеть Франковича — розоволицего, седовласого, с чуть удивленным, но абсолютно лишенным юмора блеском в глазах, по которому, как по сигнальному фонарю, опознаешь облеченных властью людей. В его глазах недвусмысленно прочитывалось: «Я буду с вами предельно корректен, но и вам лучше со мной не пререкаться».
Один из рассказов Уилли о Максе Офюльсе. «Как-то раз он снимал такой сложный план в движении, что, когда съемка подошла к концу, на площадке не смогли отыскать камеру».
