Дневники обреченных полностью

Бес был невыразимо безобразен, одно его появление вселяло ужас, смотреть на него было не возможно без содрогания. Страх, неприязнь, бессилие смешиваясь обессиливали Кирилла, не в состоянии претерпевать эту душевную муку — простое присутствие злого духа многократно превосходило все земные муки вместе взятые! «Так вот как выглядит самое слабое место в аду!». Он пытался избежать хотя бы вида, но не мог страсти сами тянули к падшему ангелу, а отсутствие воли лишало всякой возможности сопротивления. Страсти! Как же они мучили его неутолимой жаждой своего пожара: ему нужно было призвание, но он не получал его; он завидовал всем, кого мог вспомнить, но зависть лишь усиливалась; власть, которую он так полюбил, стегала его полным бессилием, он изнывал от невозможность приказать, хоть кому-то; ему некого было осуждать, но навык, выработанный всею никчемной жизнью, томил его, требуя обвинений; ложь, немилосердие; блуд; неверие; злоба; убийство; воровство и весь прочий список истязал его самыми страшными и тяжелыми переживаниями, испытанными через эти пороки. Бесы, представляющие любой из них, требовали наслаждения, которое получали раньше, вместе с ним вполне эмоционально испытывая так же, как и он. Нечего было противопоставить, плоть его, безвольная и почти отсутствовавшая, не требовала ни пищи, ни отдыха, ни испытывала боли, болезней, удовольствия — ничто не могло отвлечь от постоянно усиливающихся желаний грехов, которым он давно уступил свою душу.

Больше всего его мучил факт самоистязания — ни один из духов не делал ничего, кроме, как присутствовал в наслаждении наблюдая за его мучениями, к которым его притягивала его же страстная душа и ее же привычки. Не было облегчения ни в чем!

Он любил поесть, теперь его мучил голод, привычка курения, заставляла страдать, как это было в момент отсутствия сигарет, он понимал, что есть возможность уменьшить эти страдания, сделать это сам не мог, только, чьи-то молитвы облегчали подобную участь, но кто мог вспомнить о нем, хотя бы одним хорошим словом?!

В этих мучениях он пребывал, как ему казалось, почти бесконечность, на еле сон только начался, но сон ли это?! И если страсти истязали его не прекращая свои усилия, то эти тела имели ужасающую цикличность, не удаляющуюся из памяти. Знание его личности того, что новый цикл ввергнет снова в жуткое состояние его разум, постоянно подвергало превышающие в миллионы раз воздействие переживания, которое он испытал в первые мгновения осознания совершенного им убийства жены и детей. Если тогда он не хотел жить, то сейчас это паническое жжение души острием ада, разгоралось, обещая лишь стоны безысходности, трепет бесконечности, содрогание конвульсий смерти духовной, что не поменяется и не закончится никогда, потому как и копеечную милостыню за него подать не кому!..

В этом состоянии он расстреливал их раз за разом, бесконечно повторяя однажды содеянное, изнывая от нежелания и невозможности остановить этот процесс, но сам же тянулся своими пороками к убийству, не имея возможности хоть что-то изменить. Падающие тела, кровили, напитывая тела его и этого страшного существа, толкнувшего Кирилла в «сумеречном состоянии» на уничтожение всего, что ему было дорого. Бес исчезал в момент, когда убитые начинали гнить. Сначала, душа несчастного переживала заново первые мгновения, испытанные ей дома, после осознания произошедшего — все, принадлежащее духу личности Буслаева, рвалось на мелкие клочки, растаптывалось, сгорало в муках безысходности и отчаяния, но гадкая его плоть не хотела следовать духовному, крепла с каждым его вздохом, собираясь жить вечно.

Он знал, что все это повториться заново, разрывался между желанием увидеть снова детей и жену, хотя бы ненадолго, пусть и с автоматом в руках, но только не с ужасом во взгляде, чего никогда не получалось, и между ужасом и убийством собственноручно вновь. В течении всего этих мытарств, а это не могло быть ничего, кроме них! что, значило, что он уже упокоился! он не испытывал физической боли ни разу не шелохнувшегося тела, что бы предпочел, поскольку любая боль телесная в любом своем протяжении несравнимо легче истязаний души пытками отчаяния, издевательства страхом, безысходностью ничтожного одиночества отрешенности без Бога, беспомощности, муками осознания бесконечности и только ухудшения.

Он надеялся, что что-то не правильно, не логично, не настоящее, но сделать ничего не мог! Мысли его так же «ходили» по кругу, замкнутость рассуждений не имела ни выхода, ни обрыва, но каким-то образом он знал, что существует единственная возможность все это прекратить.