Дневники обреченных полностью

— Здесь не чужой суд, будет он или не будет…, а свой собственный, уже состоявшийся, не выносим. Вы, наверное, хотите мне помочь, но не знаете, что это не возможно!.. Ааа…, сильные мира…, я могу доверять только одному человеку… — Сергею Петровичу, моему советнику, мы, конечно, с ним немного не ладили последнее время…, но у меня есть основания… Вы меня понимаете?… — Где-то в глубинах своей интуиции, Алексей почувствовал, что человек с такими же именем и отечеством, говорящий с ним недавно, именно тот, о котором только упомянул его подопечный. Неприятное ощущение, постигло его, пробив уже ставшей приличной броней циничность, которую Игнатьев не снимал даже на ночь во сне.

Ничего удивительного, ведь даже он, человек прошедший службу в отряде специального назначения, проливавшего кровь не только воинов и мужчин, но и всех, кто был поставлен приказом начальства под его ствол, службу в органах, прокуратуре, а теперь на ниве адвокатской, так и не научился смотреть на предательство сквозь призму равнодушия.

С легкой улыбкой досады и сожаления, взглянул он на, совершенно постаревшего на десяток лет за последние несколько месяцев, Буслаева:

— Я понимаю…, надеюсь, что понимаю…, но вот вам моя рука…, я так понял, что второй вам подать не кому, а потому обопритесь на нее, и давайте вместе пройдем, предназначенный вам путь. Если суждено ему пролечь сквозь судилище, я буду рядом и обещаю, не предам и не подставлю… — Большего адвокат сказать не мог, подписав подписку о неразглашении, да, наверное, и не стоило, на что несчастный, не веря сожалению, блеснувшему в глазах собеседника, но все же обрадовавшись ему, проникновенно и доверительно ответил:

— Да, я понимаю, что это нужно, хотя не могу взять в толк зачем…, но предпочел бы смерть прямо сейчас — другого большего желания в дальнейшей моей жизни больше не будет. И вот еще что…, кажется я был богат, но сейчас совершенно не понимаю, что я могу, чем обладаю… Вот это было бы полезно узнать, я бы хотел помочь чем-то исследованиям, да и вам платить нужно, ну и, наверное, предвидятся иные расходы…

— Хорошо, я все сделаю, сейчас же, нам важно понять, что и кто предпринимает шаги со стороны закона, ради доведения вас до суда. Итак, нас интересует: материалы уголовного дела, кто следователь, какие статьи вам инкриминированы — хотя бы это? Что-то я могу узнать и у Лагидзе, но боюсь, что у вас более исчерпывающая информация

— Яяя…, увы, ничего этого не знаю, и давно уже никого не видел. Вижу, что вы из тех, кто не отступает…, и раз так складывается, что вы мой защитник, я хотел бы продиктовать вам свою волю, если хотите условие вашей работы.

— Разумеется, я весь внимание!

— Ваша цель: добиться любыми путями приговора… — расстрел!

— Да вы с ума сош… Извините… Во-первых: в нашем законодательстве такого нет; во-вторых: мы будем бороться за то, что я уже сказал…, но я могу вам пообещать, что в случае нашей неудачи, сделаю все, чтобы довести ваше желание до кого следует!

— Идет…

Следующая их встреча состоялась через несколько дней. Игнатьев привез новости, ни одной для поднятия настроения не нашлось. Дело находилось в прокуратуре РФ, что говорило о стопроцентной подконтрольности озабоченных лиц в верхах, а значит, и это было самым важным, в суде на 99 целых и 9 десятых процента примут то, что будет указано именно от туда, как бы он не изощрялся. Дело вел тот же Сущев, который был в первый день трагедии в доме Буслаевых, и мы понимаем, кому он докладывал и «смотрел в рот» — Сергей Петрович плотно сжимал руку, если не шею своего бывшего, якобы, «патрона», контролируя каждый удар его сердца, и если бы захотел, то остановил его в любой момент.

Адвокат уже связался со следователем, тот пошел на встречу, и в прямом, и в переносном смысле, позволив бегло просмотреть уголовное дело, хотя и был в отпуске. С первого взгляда опытному «защитнику», проработавшему в этой отрасли более десятка лет, он понял, что дело подготовлено к наиболее тяжелому исходу событий на суде, поинтересовался о возможности переквалификации предъявленной статьи «убийство двух и более лиц» с «отягчающими», на более мягкую формулировку, получив ответ отрицательным покачиванием головы, после чего предупредил, что считает себя обязанным побороться за это:

— Не буду говорить об очевидности несправедливого предъявленного, притом, что понимаю причины такого подхода, но как защитник господина Буслаева обязан попытаться вас заставить переменить свой взгляд…

— Ну, вы защитник, вы и пытайтесь, тут мы вас ограничить не имеем права. Надеюсь, вы понимаете бесполезность этой затеи…

— Я десять с лишним лет назад «сидел» в кресле вашего начальника, сам не раз давал подобные указания, а потому, разумеется все понимаю… Хотелось бы более душевно с вами поговорить, так сказать, в более теплой обстановке…, если возможно…

— А смысл?…

— Может быть, мы найдем его оба совместно… — всякое бывает…

— Пожалуй. Давайте так, мне еще недельку отдыхать, вы там поработайте с вашим подопечным, я наслышан, мостик у вас уже есть, вы даже допущены в исследовательскую группу…