— Где отец, Баназир? — наконец решилась спросить Гатан.
— На рыбалке, он к ужину будет, — поспешил успокоить я их.
Сестры гостили у нас четвертые сутки, и мы весело проводили дни за непринужденной болтовней, совместными походами на рынок и прогулками по лесу, пользуясь тем, что жестокий Аталин временно отлучился ради попоек и обмена товаром с местными мужиками и оставался ночевать в кабаке, предоставив девушкам относительную свободу.
Мы запекли в очаге выловленного отцом крупного леща, затем из ягод красной смородины сестры долго варили в котелке напиток, добавляя туда ароматные пряности. На столе дымились свежеиспеченные лепешки с тмином, которые мы обмакивали в плошки с горячим топленым маслом. После многочисленных уговоров Маура вновь настоял на том, чтобы за обедом мой отец сидел во главе стола.
— Завтра можно всем вместе с утра на опушку выбраться, пока не слишком припекает, — с улыбкой предложил Маура, наливая гостьям дымящийся компот в деревянные стаканы. — Ежевика разрослась, хоть ведрами собирай.
— Ага, хорошо бы, — вздохнула Гатан. — Только хозяин, наверное, спозаранку уже обратно отправляться прикажет — вчера с полными мешками вернулся, обмолвился, что почти все дела закончил.
— Вот же досада, — огорчился Маура. — Но вы еще приезжайте, как сможете.
— Постараемся, — живо откликнулась Гатан, широко улыбаясь полными чувственными губами. — Может, к следующему лету поедет наш клещ снова сюда торговать, навар здесь богатый, как думаешь, Сид?
— Может, — подтвердила более стеснительная сестра, хихикая и лукаво поднимая глаза от своего стакана. — Спасибо, господин Лабинги, за такой щедрый прием.
— Спасибо, — тоже молвила Гатан. — Эх, только одна ноченька осталась… — между делом мечтательно протянула она, с наслаждением жуя лепешку.
В наступившей паузе Сида вдруг вспыхнула, резко выскочила из-за стола и выбежала за дверь. Маура тут же бросился за ней, Гатан неловко поднялась со стула. Мы с отцом недоуменно переглянулись, и вслед за старшей сестрой встали у порога, наблюдая за сценой во дворе.
Перехватив Сиду на полпути к калитке, Маура развернул ее лицом к себе.
— Прости меня, — искренне попросил мой хозяин. — Я не имел права так поступать.
Она не шевельнулась, глядя в землю.
— Ни один прекрасный цветок не заслуживает, чтобы его так грубо и беспечно срывали, — продолжил он.
Словно желая наглядно продемонстрировать, он быстро сорвал несколько солнечных цветков козульника, растущих у забора, и, внезапно опустившись на колени, снизу вверх протянул их безмолвно стоявшей девушке.
Мой хозяин стоял на коленях перед моей сестрой. Перед рабыней. Перед женщиной.
Мы оторопели; а больше всех оторопела, конечно, Сида. Снова покраснев до кончиков ушей, она разом очнулась от ступора и кинулась поднимать его с колен, отряхивая его штанины от пыли.
— Не надо… — смущенно бормотала она. — Не надо…
Обе сестры, без сомнения, к тому времени уже давно познали мужские ласки, но тогда как для спокойной и невозмутимой Гатан они были не более чем плотскими утехами, Сида, от природы чувствительная, как и я, не могла так просто к этому относиться. Наконец разобравшись в произошедшем, я понимал ее обиду и ярость от того, что ее использовали после старшей сестры, как очередную игрушку для удовольствий, даже при ее собственном желании и согласии на эти действа.
На другое утро, едва рассвело, мы уже стояли во дворе, прощаясь. Мы с отцом долго обнимались и целовались с сестрами, печалясь от того, что в следующий раз увидимся еще не скоро.
— Ну, что застряли там, коровы? — окрикнул их Аталин с тропинки. — Нам до ночи успеть надо!
Гатан торопливо чмокнула моего хозяина в щеку, Сида позволила ему взять себя за руку, и он сам чуть наклонился и поцеловал ее почти в губы. Затем обе помчались к повозке.
Их владелец хлестнул тощую, измученную лошадь, и повозка шумно тронулась с места.
Я задержался посреди двора, и у меня было очень мерзко на душе. Накатывала волна непонятного гнева, смешанного с тоской, и я боялся признаться себе, что испытываю эти чувства по отношению к хозяину.
— Ранугад, я виноват перед вами, — прямо сказал Маура. — Чем я могу искупить свою вину?
— Но вы же ни в чем не виноваты, господин! — чистосердечно возразил мой отец. — Вы в своем праве. А если детки будут, то и хорошо!
Маура тяжело вздохнул, поворачиваясь ко мне с растерянным выражением.
— Бан… И ты меня тоже прости. Я не хотел. Не совладал с собой. На меня в это лето что-то такое нашло… Будто каждая частичка меня горит, изнутри и снаружи. Но это не сжигающий огонь, а такой, которым хочется поделиться. Со всеми. Даже не знаю, как объяснить.
Я поразился, что он вообще пытается мне что-то объяснить или как будто оправдаться за свои похождения. Хотя отчасти это грело мне сердце — осознание того, что моя реакция ему не совсем безразлична.
