– Итак, – начала она, – выпьем кофе?
– В дальнем конце зала есть кафе. Оно не слишком-то презентабельно, но…
– Подойдет. Вряд ли оно хуже, чем «У Большого Билли».
«У Большого Билли». Так называлось кафе, в которое мы ходили, когда начали жить вместе в Бристоле. В этой грязной маленькой забегаловке, находившейся через три дома от нашего крошечного таунхауса, местным автомеханикам и ночным рабочим продавали булочки с беконом и чай в кружках. Мы приходили сюда по утрам в субботу лечиться от похмелья. Элизабет, имевшая престижную работу в авиакосмической промышленности, приносила с собой огромные папки, а я просматривал номера «Сцены» в поисках работы и прослушиваний. Сломанные стулья, заляпанные скатерти, ужасная публика, но это было наше место. Меня на минуту тронуло то, что она помнит.
Мы заказали два «американо» и уселись за столик неподалеку от шумной семьи, видимо провожавшей тинейджера в путешествие после окончания школы, когда студенты берут годичный академотпуск. Я рассказал Элизабет о событиях прошедшего месяца: драматические похороны и побег Ханны на фестиваль комиксов, затем шок после визита в больницу. Новость, которую осторожно, не пытаясь шутить, сообщил нам Венкман. Элизабет все время кивала, словно получала инструктаж по очередному бизнес-проекту.
– Я разговаривала с тем моим приятелем-кардиологом, – сказала она. – В наши дни вероятность успеха при пересадке сердца очень высока, постоянно улучшаются препараты для подавления анти-антител. Он сказал, что донорское сердце может прожить много лет, если…
– Давай не будем торопиться, – резко оборвал я, замечая, что мои руки беспокойно листают меню.
– Но, Том, я думаю, мы должны…
– Шаг за шагом. Она еще даже не внесена в очередь на пересадку. Еще предстоит пройти обследование, и даже когда ее внесут в список, нет никаких гарантий. Это не та тема, которую мы могли бы оценить самостоятельно.
Я не хотел говорить колкости. Но в то же время именно колкости и были у меня на уме. Почему-то я чувствовал себя загнанным в угол. Сидящая рядом с нами семья встала, чтобы начать сеанс взаимных обнимашек, напоминающих общую потасовку. Стоящему в центре худому подростку едва можно было дать шестнадцать лет. Я заметил, что из заднего отделения его нового рюкзака высовывается старый, побитый молью плюшевый медведь. Парень отправлялся на поиски приключений. Вероятно, их еще будет много. Запомнит ли он этот момент? Расскажет ли о нем своим детям? Я мял в пальцах листки меню. Я не мог разобраться в эмоциях, которые меня обуревали. Я не понимал, куда они меня заведут.
– Так что мы будем делать теперь? – спросила Элизабет.
И я вдруг понял.
– Мы? – переспросил я.
Элизабет уставилась на меня:
– Она моя дочь.
Я фыркнул, не скрывая презрения. Безобразный, грубый звук.
– Ты бросила нас. Ты сделала свой выбор.
– Давай не будем повторяться. Мы тысячу раз обсуждали это. Я ушла, потому что я просто… я не могу быть родительницей. Я старалась. Это не для меня.
– О-о, я знаю, почему ты ушла. Чего я понять не могу, так это зачем ты вернулась.
– Потому что Ханна больна! Я волнуюсь, мне надо ее увидеть!
– Ханна больна уже много лет. Где ты была, когда ей поставили диагноз? Где ты была, когда она две недели лежала в больнице с инфекцией? Где ты была в прошлом месяце, когда она упала в обморок на лестнице и два дня провела в реанимации?
– Том, прошу тебя! От меня в этом никакого толку. Ты знаешь. Ты знаешь, я не могу этого делать. Никогда не могла. О господи, не надо мне было…
– Что?
– Ничего.
– Не надо было выходить за меня замуж? Не надо было рожать Ханну?
Молчание.
– Я не жалею, что вышла за тебя.
Пораженный, не веря своим ушам, я откинулся на стуле:
– Значит, ты жалеешь, что родила Ханну?
На ее лице отразились искренние потрясение и боль.
– Том, мы оба измучены и чересчур эмоциональны, не стоит сейчас это обсуждать. Не то время и не то место.
– За десять лет не нашлось ни времени, ни места. Ты приезжала всего несколько раз. Ты пропустила то, как она росла. Она наша девочка. Наша девочка, Лиззи!
– Я была не в силах встретиться с вами обоими! – прокричала она так громко, что находящиеся рядом люди прервали свой прощальный ритуал и уставились на нас. – Мне было стыдно! Стыдно, что я ушла, что меня не было с вами! Неужели не понимаешь? В глубине души я знаю, что мой уход был правильным решением не только для меня, но и для нас всех. Том, я никогда не прощу себе, что сделала это.
За мгновение от нарочитого хладнокровия не осталось и следа. Я вдруг увидел Элизабет, какой она была за неделю до своего ухода – заплаканная, обеспокоенная, сломленная.
Но недостаточно сломленная, чтобы остаться.
Мы сидели, погруженные в молчание, долгое непроницаемое молчание, накатывающее на нас, как густой туман. Аэропорт вокруг нас расплывался, люди становились призраками. Казалось, мы потерялись в какой-то бездне. Удивительно, но мой инстинкт неожиданно отыскал путь к спасению.
– Помнишь тот раз, когда мы привели твоих родителей в кафе «У Большого Билли»? – спросил я.
Помимо своей воли Элизабет широко улыбнулась.
