– Но для моего папы театр даже нечто большее, – встреваю я, хотя поначалу хотела, чтобы говорила только Салли. – Это его жизнь. Я должна ему помочь.
Кто-то кивает в этой компании друзей, коллег и актеров-любителей, но никто не нарушает тишины. Мне вдруг делается страшно при мысли о том, что не для всех это действительно важно. Есть другие театры, другие труппы, другие зрители. Шоу должно продолжаться, и вся эта фигня.
Однако Салли явно не намерена смиряться.
– У Ханны есть план, – произносит она, громко хлопнув планшетом с зажимом для бумаг себя по коленям, отчего все находящиеся в магазине поворачиваются к ней. – За две недели мы собираемся сделать новую постановку. Мы пригласим весь город, у нас будет чай с пирожными, мы проведем экскурсии по зданию, а потом будет спектакль. Особая пьеса, которую пишет Ханна, но которую некоторые могут узнать. Мы собираемся ходатайствовать о сохранении театра, и мы разработаем подходящий проект членства. Мы хотим показать совету, что это не какая-то там коммерческая недвижимость, чтобы ее сносить и заменять, а сердце нашего чертова городишка.
– Но совет заявил, что нам запрещено ставить спектакли, – возражает Тед. – Они отозвали нашу лицензию на увеселительные мероприятия. Формально мы нарушим закон.
– Нет, если мы не будем брать деньги с людей, – отвечает Салли. – Если мы просто попросим вносить пожертвования, то формально это будет обычная частная вечеринка.
– А что Том…
– Мы не скажем папе, – говорю я. – Он волновался бы за меня, если бы узнал, что я этим занимаюсь, а я не хочу, чтобы он зря надеялся. Кроме того, если нас арестуют, он понадобится нам, чтобы внести залог.
Вдруг Салли наклоняется вперед и громко говорит:
– Не буду скрывать: чтобы организовать все это, придется хорошо потрудиться, и у нас все равно может не получиться. Даже если мы очень постараемся, соберем пожертвования и подписи, совету, возможно, все равно будет на это начхать. Но мы должны попробовать. Однажды Маргарет рассказывала нам, что принимала участие в «голом» протесте, чтобы спасти театр. Мы не собираемся этого делать, потому что сейчас холодно и потому что мы не психи, но нам стоит поучиться у нее решимости. Я знаю, у вас много дел, у каждого есть свои обязанности, но если кто-то из вас может помочь – собрать подписи, испечь торт или сыграть фею, тогда прошу вас поднять руку. Я первая.
Салли поднимает руку, и я немедленно делаю то же самое. Потом задержка на долю секунды – момент неопределенности, и я вновь тревожусь, что мы переоценили…
Я не успеваю даже додумать эту мысль, как Тед поднимает руку, Шон тоже, подталкивая Джеймса. Дженна и Дейзи, Джей, Наташа, муж Наташи и Эшли. Мама Дейзи. Все люди из труппы. Маленькое море рук. На этом все не заканчивается. Я оглядываюсь по сторонам, замечая, что подняли руки также Рики и Дэв, и не только они, но и несколько смущенных покупателей. Поднимает руку с татуировкой рокер средних лет в футболке с принтом «Saxon», модно одетый парень в хлопчатобумажных брюках поднимает вверх книжку «Капитан Америка». У меня ощущение, что мы смотрим голливудский фильм про неудачника, что сейчас зазвучит нарастающий саундтрек или мелодия из «Рокки». Вместо этого Дэв снова ставит «Сестер милосердия», что вполне справедливо – это ее магазин.
– Что ж… – с волнением в голосе произносит Салли. – Нам следует распределить задания и запустить наш проект.
Все начинают подниматься с мест.
– О-о, еще одна вещь! – кричит Салли, и все снова садятся. – Для одной из ролей нам нужна молодая девушка. Сейчас начало нового школьного семестра и повсюду ходит жестокий желудочный грипп, поэтому некоторые театральные кружки не работают. Есть ли у кого-нибудь активная родственница, которую мы могли бы задействовать? Может быть, дочь? Кому не терпится попробовать себя в актерской игре?
Салли смотрит на Наташу.
– Пожалуйста, мамочка! – умоляет Эшли.
Теперь все смотрят на Наташу.
– О, ради бога, забирайте мою дочь, – стонет она. – Но, Эшли, остановимся на драмкружке. Я не позволю тебе вступить в мой клуб дегустации вин.
Пока Салли начинает собирать имена и другие данные неосведомленных волонтеров, Джей бочком подходит ко мне и садится в кресло своей мамы.
– Прости, – говорит он. – Прости, что сказал твоему отцу про тебя и Кэллума. Жуткую гадость я сделал.
– Ты прав, действительно гадость. Зачем? Папа сказал, это случайность, но это ведь не так?
Он медленно покачал головой:
– Я ревновал. Я всегда считал, что мы с тобой…
– Что?
– Не знаю. Забудь. Мы можем остаться друзьями?
– Мне бы хотелось, но только потому, что мы были друзьями навек, не значит, что я тебе что-то должна. Понимаешь? У тебя нет на меня прав. Если ты считаешь, что есть, я больше не смогу с тобой дружить.
– Понимаю.
У него совершенно удрученный вид.
– Но мы по-прежнему друзья, – говорю я, – это значит, ты должен говорить мне, если что-то не так. Должен разговаривать со мной. Понимаешь? Я больна, но я пока здесь, я – это по-прежнему я…
