– Ну, это еще только начало, – сказал я. – Ты вряд ли собираешься замуж. Ты ведь не собираешься замуж, правда?
– Папа! Я серьезно! Он, может быть, не очень сильный, и я не знаю, тот ли я человек, который с этим справится.
– Может, ты как раз тот самый человек.
– Так или иначе, давай вернемся к
– Что, с Ванессой?
Я глубоко вдыхаю. Мне надо было, чтобы Ханна поняла, что этот вечер был последней каплей. Я совершенно покончил с романами. В обозримом будущем я вижу только себя и Ханну.
– Послушай, этот вечер позволил мне увидеть вещи в новом свете. Ванесса забавная, красивая, утонченная и интересная, но она, кроме того, помогает совету уничтожить театр. Для меня это главное препятствие.
Я понял, что это было ясное и недвусмысленное послание. Со свиданиями покончено. С Ванессой покончено.
Папа признался, что Ванесса его очень интересует. Конечно, он сказал, что вся ситуация вокруг театра немного все усложнила – в особенности то, что совет грозится снести его, – но очевидно, что папа здорово запал на Ванессу, и ему надо сообразить, как все устроить. То есть он нес какую-то хрень, пытаясь все объяснить, потому что он тупица, но послание ясное и недвусмысленное. Ванесса тоже им увлечена.
На следующее утро я отправляюсь в «Уиллоу-три» на встречу с Кэллумом, потому что вчера вечером, переписываясь с ним по электронной почте, я написала:
Тебе надо увидеть мой дом, то есть мой настоящий дом.
Тогда он признался мне, что не понимает театра. Я сидела, молча глядя на экран примерно сорок шесть минут, пока он снова и снова писал «прости». Наконец я ответила:
Ладно, веду тебя на экскурсию. ЗАВТРА в десять часов будь там.
Я послала ему нахмуренный смайлик и выключила компьютер.
И вот я иду по главной улице под лучами солнца и вдруг вспоминаю про папу и Ванессу. Мной овладевает очень сильное чувство, названия которому я не знаю. Это не совсем волнение, не совсем нервозность, хотя, когда дело доходит до папы и его романов, есть из-за чего париться. Наконец до меня доходит: странное незнакомое чувство, испытанное мной, называется надеждой.
Я прибавляю громкость в моем айподе – «Блер» поют «The Universal». Это один из тех моментов синхронности, которые могут наступить, когда ваш музыкальный плеер выбирает треки в случайном порядке, потому что это песня об осознании бесконечности космоса и о погружении в эту бесконечность. Я почти отключаюсь, но, когда звучание хора нарастает, замечаю стоящую у театра фигуру, и мои чувства прорываются наружу, как кола из банки, которую взболтали. Я узнаю его по тому, как он стоит. Голова опущена, на глаза падает челка, руки засунуты в низкие карманы, носки кроссовок чуть повернуты друг к другу. На нем двухслойная футболка мягких пастельных тонов. Еще не подойдя к нему, я знаю, что от него хорошо пахнет. Почему большинство парней не понимают, как это важно?
Я снимаю наушники и сглаживаю выражение лица.
– Что ты имел в виду, говоря, что не понимаешь театра? – уперев руки в боки, спрашиваю я.
– И тебе тоже привет, – откликается он.
Он улыбается мне, а я продолжаю сердито на него смотреть.
– Прости, – наконец говорит он, переминаясь с ноги на ногу. – Давай покажи мне, что у вас тут. Уверен, это будет… весело.
Потом я наношу ему второй удар:
– Здесь сейчас мой папа. Пойдем поздороваемся. – Я не прошу, а приказываю.
– Значит, я знакомлюсь с театром и с твоим папой? – спрашивает он. – Ты хоть понимаешь, что у меня болезненное психическое состояние?
Я протягиваю ему руку:
– Пошли, я помогу тебе освоиться. А если он в хорошем настроении, то, может быть, спросим его про Бристоль.
В зрительном зале прохладно и темно. Я поворачиваю выключатель на стене, освещая ряды кресел, спускающихся к сцене, сейчас пустой, если не считать стола и трех стульев. Очевидно, папа проводил одно из своих совещаний. В воздухе висят миллионы пылинок, похожие на крошечные звездочки. В любое время, когда я прихожу сюда, меня обуревают воспоминания, как Киану Ривза, проникшего в Матрицу. Я вижу проносящиеся мимо моментальные снимки моей жизни.
– «Этот остров полон звуков, они приятны, нет от них вреда»[13], – произношу я, и Кэллум смотрит на меня как на помешанную. – Угу, во всяком случае, это театр, – продолжаю я, обводя зал широким жестом. – Там сцена, где играют актеры и устанавливают декорации, вот здесь осветительная аппаратура – с ее помощью ты видишь, что происходит…
– Ты меня за дурачка принимаешь? – интересуется он.
– Нет, просто мне неясно, чего ты не улавливаешь?
Он делает глубокий вдох:
– Послушай, я хочу сказать: это просто зал, верно? Когда смотришь фильм или читаешь комикс, тебе могут показать все, что угодно, и отправить куда угодно, и художник, режиссер или кто-то еще может заставить тебя увидеть вещи определенным образом. Но посмотри на этот стол – он всегда будет столом в пустом пространстве. Он ни о чем тебе не говорит.
Я пялюсь на него с разинутым от ужаса ртом.
