Я улыбаюсь. Он улыбается. Мы снова улыбаемся.
– Могу по пути заскочить к Маргарет, – говорю я. – Просто поблагодарить ее за деньги, которые она тебе подложила.
– Ты уверена, что мне не следует пойти с тобой?
– Нет, все в порядке. Иногда нужно проще ко всему относиться. Повидаться с друзьями. Потусоваться на парковке. Поиграть в видеоигры. Позже позвоню тебе.
– Хорошо, – говорит он немного расстроенным голосом, и это очень приятно. – Спасибо за то, что пригласила в театр. И за то, что рассказала о световом дизайне.
– Не за что, – отвечаю я. – Мне понравилась твоя концепция «ослепления всей публики». Когда-нибудь обязательно этим воспользуюсь.
Мы целуемся снова, и его губы все такие же мягкие, а голова у меня по-прежнему кружится.
Через несколько минут мы уже были внизу, в задней комнате, еще с одним другом-сантехником Шона по имени Бенджи. Мы трое стояли рядом с котлом, изучая его, как офицеры полиции место преступления, – аналогия, которая окажется потом более уместной, чем я мог себе представить. Как оказалось, Бенджи – не просто опытный сантехник, а кто-то вроде судебного эксперта, работающего на месте преступления. Когда Шон привел его вниз, чтобы осмотреть повреждение перед окончательной оценкой стоимости ремонта, тот что-то заметил.
– Посмотрите, – он указал на одну из главных труб, подключенных к гигантскому старому котлу, – видите, здесь есть трещина и вмятины.
Мы несколько мгновений внимательно осматривали трубу. Сантехник-детектив ждал нашей реакции.
– И что же это означает? – спросил я.
– Это означает, что повреждение вызвано не тем, что кто-то трогал ручки управления. Оно вызвано тем, что по трубе ударили чем-то тяжелым.
Я посмотрел на него, стараясь не выказывать явного недоверия:
– Кто-то пытался прикончить наш котел?
– Приятель, я лишь говорю тебе об уликах. Ну да, я, как профессионал, считаю, что кто-то шарахнул по трубе.
– Не понимаю, – сказал я. – Зачем кому-то понадобилось вредить театру? Мы ставили фарсы семидесятых годов, а не мюзикл про Саддама Хусейна. То есть… неужели это муниципальный совет?
– Том, – твердо произнес Шон, – не думаю, что в совете Сомерсета есть отдел промышленного саботажа.
Бенджи покачал головой:
– Что ни говори, а это не было случайным повреждением или следствием неправильной эксплуатации. Это вандализм. Дело очевидное, приятель.
– Я этому не верю. Не могу.
Я стоял, качая головой, и пытался уразуметь случившееся. Шон положил руку мне на плечо:
– Знаю, что в это трудно поверить, но послушай: если мы заявим об этом в полицию как о вандализме, страховщик может все же заплатить. То есть театр это, возможно, не спасет, но в чем-то поможет.
Мы впустую потратили пять минут, обмениваясь предположениями, а потом решили заняться поиском улик. Я снял пиджак и закатал рукава, вживаясь в роль сурового сыщика. На боку котла нашлось еще несколько вмятин, но никто не мог вспомнить, были ли они там всегда. Бенджи откопал засунутый в темный угол шест от осветительных лесов, хмуро признав его возможным орудием убийства. Что до остального, то в помещении находилось еще лишь два стеллажа, забитые осветительным оборудованием, кабелями и инструментами. Похоже, ничего не пропало.
Я не находил этому разумного объяснения. Просто был не в состоянии. Я поднялся обратно в театр, но Ханна с Кэллумом уже удрали. Я хотел послать ей эсэмэску, чтобы извиниться за свое поведение и рассказать, что Кэллум мне понравился, но понял, что телефон в кармане пиджака, оставленного в задней комнате. Не желая так скоро возвращаться на место преступления, я вместо этого пошел в офис, где мы с Тедом весь день ломали себе голову над происшедшим.
– Кому понадобилось разрушать театр? – спрашивали мы друг друга, глотая шоколадный дижестив.
Я как раз вытаскивал из пачки последнее разломанное печенье, когда к нам ворвалась Салли:
– Том, почему не смотришь в свой телефон?
– Я оставил его внизу. Салли, ты не поверишь…
– Нет, послушай, звонила Ханна. Нам надо ехать. Ехать прямо сейчас. Надо ехать в больницу.
Через пять минут мы уже были в машине и быстро неслись по узким дорогам к выезду из города. Пока я крутил руль, Салли разговаривала по телефону, методически обзванивая каждого члена драмкружка и прося приехать в больницу, поскольку что-то случилось. Во всем было ощущение какой-то нереальности. Из воздухозаборников доносился запах скошенной травы.
К тому времени, когда мы доехали, припарковались и ворвались через двойные двери в отделение экстренной медицинской помощи, Джеймс уже был там, оживленно болтая с персоналом приемного покоя.
– Привет, что происходит? – спросил я.
– Я только что приехал, – сказал Джеймс. – Работаю поблизости, так что… – На этом объяснение прервалось. – Это ужасно.
– Мы можем увидеть ее? – спросила Салли.
– Они пытаются выяснить, где она.
Вокруг нас разыгрываются обычные драмы. Плачущий мальчуган держится за свою руку, подвыпивший рабочий в светоотражающей куртке прижимает к голове окровавленную тряпку, старый мужик отхаркивает бог знает что в клетчатый носовой платок.
