Я ничего этого, конечно, не сказал. Но, думаю, она сама все поняла, потому что упрямо сжала губы и отвернулась, машинально вырвав пучок травинок, растущих на каменном ограждении террасы. Нервничала. Какая она, все-таки, импульсивная и несдержанная — все эмоции на лбу написаны. Я молча стоял и ждал. Она сжимала в руке травинки, а я мял скрученную веревку. И никто из нас не мог ни на что решиться.
Подул, покалывая спину, холодный осенний ветерок. А Соле никакой холод не страшен. Я всегда удивлялся, как она зимой ходит в коротеньком платье. Она стояла с голыми плечами — и даже мурашками не покрылась. Ее смуглая кожа выглядела такой теплой, что — хоть режьте меня — захотелось ее потрогать. И я так непринужденно прикоснулся тыльной стороной пальцев к ее плечу, заставив ее вздрогнуть и обернуться. Я снова провел рукой по плечу. Кожа была действительно теплая и такая непривычно гладкая, шелковая, не хотелось отрываться. Заметив, что она выжидающе и как-то не очень ласково косится на мою руку, я смущенно отдернул ее и пробормотал первое, что пришло в голову:
— Я все хотел узнать, почему ты так легко переносишь холод.
Сола пожала плечами и показала на обруч на голове.
— На нас чары. Чтобы мы везде могли путешествовать налегке.
— Хорошо вам…
— Ох, — спохватилась она, — тебе, наверное, холодно, ты весь мокрый. Пойдем.
Еще одна мамочка! Мало мне было паладина. Я хитро прищурился, забыв, что Сола не очень-то понимает подобные шутки, и игриво спросил:
— К тебе или ко мне?
Естественно, она гневно сверкнула глазами и стала дергать узел своей веревки. Какая же она трудная, честное слово! А я уж, было, подумал, что мы можем понять друг друга. Постаравшись сделать свой взгляд максимально извиняющимся, я взял ее руки в свои, отрывая их от веревки.
— Я пошутил, Сола. Глупая шутка, что с меня, пупсика, взять. Не убегай.
И улыбнулся — искренне улыбнулся, видя, как она горячится, и почти прошептал:
— Мне не холодно. Мне тепло. Очень.
Зачем я это ляпнул? То есть, нельзя сказать, что это было неправдой. В каком-то смысле, это верно отражало мои ощущения. И уходить или отпускать ее мне действительно не хотелось. Хотя, что еще мы могли друг другу сказать?
Но эта женщина нашлась, что сказать, чтобы завести меня. Она отняла свои руки и отвернула голову, покусывая губу. Профиль у нее красивый, я уже говорил, точеный. И длинная шея с обвивающими ее короткими черными локонами — как со старинного барельефа. Могла бы уделать любую из невервинтерских элитных красавиц. «Дикий колючий цветок», — сказал бы я, если бы был поэтом.
Сола вскинула голову, и вид у нее был такой, как будто она приняла важное решение. Она старалась говорить твердо, но голос ее дрожал.
— Ты… хороший парень. Но здесь наши дорожки разойдутся.
Тут меня и цепануло за живое. Хороший парень. Вот так вот, раз — и мордой в пирог! Как будто я — не я. Не злобная псина, на раз перегрызающая глотки, а благодарный песик, которому она кинула печеньку.
Если бы не минуты, что я карабкался наверх, цепляясь за скалу, рвал жилы, тяжело дышал, отсчитывал секунды, чувствуя себя оторвавшимся от земли чистым листом без единой мысли и посторонней эмоции — я бы не обратил на это внимания и пожелал ей спокойной ночи. А тут… я так четко мысленно представил себе, как на спине начинает гореть след от того, первого, удара плетью, что, в самом деле, это почувствовал — у меня такое бывает. В общем, как последний идиот, с лeту накрутил себя до предела, даже не подумав, а на что, собственно, я рассчитываю, чего хочу и что собираюсь ей со своей стороны предложить. Думаю сейчас об этом — и сам себя не узнаю.
Но все мои недобрые мысли и эмоции остались внутри. Я же «хороший парень». Скушаем вашу печеньку. Чтобы дать ей понять, что меня ее слова ничуть не задели, я улыбнулся лучшей улыбкой, на которую способен, и успокаивающе, почти нежно глядя в ее решительные глаза, медленно намотал еще одну петлю на руку. Все-таки, не обидели меня боги даром лицедейства, потому что, узнай она, что за буря поднимается у меня внутри, не приподняла бы брови и не улыбнулась удивленно краем губ. И вот мотаю я веревку, мотаю, и чувствую, что улыбочка моя рабочая тает, как мартовский снежок. Потому что она ТАК смотрит на меня расширившимися глазами, будто я у нее на глазах ежа слопал. С удивлением и легким беспокойством.
И запал у меня быстро прошел, потому что возникло вдруг паническое чувство, что на этот раз я начал с женщиной игру, которую не могу контролировать. Она была уже совсем близко, и веревка, которую я не отпускал, а она не отвязывала, не давала ей отойти. И что? Что ты, набитый гормонами самолюбивый болван, собрался делать? Руку заломать? Это неоригинально, это ты уже с ней делал, и она это оценила. В общем, гамму возникших у меня чувств можно описать одним унизительным словом: сдрейфил. На скале не сдрейфил, а здесь злобная псина, взглянув в глаза женщины, понявшей, что происходит, была готова заскулить, поджать хвост и от всего отказаться.
