К счастью, от природы поставленный и закаленный в боях голос не подвел Эйлин. И кости оказались целы. Она могла двигаться, боль и разбитость уходили, но вместе с этим пришло осознание реальности, которая была значительно хуже, чем думалось вначале. Медленно сев и осмотревшись, она обнаружила себя на небольшой каменной площадке, с полуразрушенной стеной. Нанесенный с открытой стороны снег покрылся сверкающей на солнце коркой. Нещадно задувал пронзительно-холодный ветер. Она встала на четвереньки и, стараясь не потерять равновесия, подползла к краю площадки. И тут же отшатнулась, вжавшись, что было силы, в сугроб. Земля, если она была, скрывалась за густым розоватым облаком, висящим футах в пятидесяти внизу. Очертания его терялись где-то в молочной взвеси, окутавшей горизонт. Снизу не доносилось ни звука. Она была совершенно одна посреди тихой, безбрежной, освещенной солнцем клубящейся белесо-розовой равнины. Мрак! Эйлин себя ущипнула, впрочем, больше для очистки совести. В том, что это не сон и не видение, она уже убедилась, прочувствовав саднящую боль в замерзших и оцарапанных руках и другие прелести пребывания на ледяном ветру, и поспешила убраться под прикрытие стен. Но она, все-таки, была не одна. Из наметенного у стены сугроба показалась светлая макушка. Эйлин помогла Нивалю встать. Он был изрядно помят и слегка рассеян.
— Это ты пела?
— А то кто же?
— Не знал, что у тебя голос может быть таким… громким. Внутри все дрожит.
Эйлин улыбнулась, помогая ему отряхнуться от снега и, обхватив его дрожащие руки своими, подула, пытаясь согреть и себя, и его.
— Это нормально. У каждой песни свой физический эффект. Но мне приятен отзыв истинного ценителя. Как ты себя чувствуешь?
— Если бы ты не издевалась, было бы лучше, — ворчливо отозвался Ниваль.
— Странное место. Ты что-нибудь понимаешь? — Спросила Эйлин, обводя глазами башню.
— Хм… а ты что0нибудь помнишь?
— Не знаю. Такое ощущение, что я очень долго спала.
Ниваль кивнул.
— Еще бы, после такого удара.
Эйлин невольно схватилась за голову и, охнув, нащупала проходящий от темени к уху кривой рубец, окруженный ежиком неровно выстриженных волос.
— Господи боже!
— Тихо, тихо, спокойно. — Ниваль отнял ее руку от головы.
Он указал на кострище в середине площадки.
— Давай согреемся.
— А есть чем?
— Угу, — он указал в угол, где лежала маленькая вязанка дров, их мечи и мешок. — Нам, кажется, решили «облегчить» существование.
В мешке оказалась буханка чуть тронутого плесенью хлеба, две бутылки не-пойми-чего и нечто, похожее на окаменевшую солонину. И на том спасибо. Голода Эйлин еще не ощущала, поэтому лишь хлебнула для поднятия тонуса не-пойми-чего, что оказалось довольно паршивым сливовым вином. Они некоторое время молчали, греясь у костра и поглядывая друг на друга. Во взгляде Ниваля Эйлин заметила что-то, чего не видела раньше. Похожее на теплоту или даже нежность. Что-то важное произошло? На ней вместо доспеха было какое-то воняющее псиной меховое рванье. Костяшки его пальцев были содраны до крови, а лицо представляло собой один сплошной синяк.
Она попыталась увернуться от удара спереди, но тут сбоку на нее налетели, она упала и увидела рядом ухмыляющуюся морду хобгоблина, обрызгавшую ее слюной. Эта гадкая ухмылка так и осталась маской на его лице после того, как Ниваль, выдернув у кого-то нож, по самую рукоять всадил его в шею твари.
Он бросился еще на кого-то… безнадежно, потому что их было много. Но еще одному — тому, кто первый рванул на ней одежду — он успел засадить ножом так, что тот согнулся пополам, держась за причинное место. И они точно убили бы его, если бы главный хобгоблин (тот самый Костлявый Хоб?) не приказал им оставить его в покое.
Мрачная комната без окон. Серый холодный камень, тусклые свечи в канделябрах из костей и черепов, лавки темного дерева по периметру, каменные чаши. Украшения — те же черепа, кости. Весело. Только почему-то очень больно и темнеет в глазах.
А Ниваль, которому почему-то вдруг изменила выдержка, кричит хобгоблину:
— Ублюдок! Ты обещал, что ее не тронут!
— Не делай из меня идиота! — Гремит в ответ хобгоблин. — Ты мне тоже кое-что обещал! Ты говоришь, она нужна мне живой. Живой — да! Но не обязательно целой!
Однако, он свирепо шипит что-то своим людям, видимо приказывает им убраться. Они нехотя, но выполняют приказ. Видно, что боятся его до смерти.
Эйлин недобрым взглядом посмотрела на Ниваля. Не ожидала от него. От кого угодно, но не от него.
— О чем ты договаривался с ним? Как ты мог! С этой падалью?! Ты же глава Девятки Невервинтера!
— А… вспомнила что-то. Брось, — отмахнулся Ниваль. — Я хотел выиграть время — вот и все.
Но Эйлин никак не могла успокоиться. В Невевинтере все уши ей прожужжали о чести, рыцарском кодексе, верности долгу и прочей чепухе, в которую она даже поверила, а сами!
— Я понимаю — ты гений дипломатии. Но всему же есть предел, Ниваль! Это же предательство!
— Заткнись! — Проревел Ниваль, встряхивая ее так, что в голове зазвенело и подступила тошнота. — Ни хрена ты в этом не понимаешь, дура!
