Той ночью старик со Слепышом отправились на дальние поля, надеясь услышать там крысиную возню. За ночь они обошли три склона, но все это время в ушах звенела одна пустота: ни писка, ни шороха. С рассветом Сянь-е и Слепыш повернули назад. Слепыш, спрашивал старик, может, крысы ушли с хребта? И куда они ушли? Там, куда они ушли, должно быть зерно, так что нам нужно их разыскать. Настырное солнце лезло псу прямо в пустые глазницы, и Слепыш отвернул морду, укрываясь от его лучей. Он не слышал слов старика.
Сянь-е не унимался: может, крысы спрятались и замышляют недоброе?
Пес остановился и повел мордой, ловя шаги хозяина.
Они вернулись к навесу, осмотрели кукурузный стебель, который был толщиной уже с детскую ручку, и Сянь-е собрался в деревню отжимать тюфяк. Вскинул на плечо коромысло и свистнул Слепыша, но пес улегся возле лежанки и не двинулся с места. Эй, пошли, сказал старик, сходим в деревню, посмотрим, у кого поселились деревенские крысы. Где они поселились, там и надо искать зерно. Тогда только Слепыш встал и пошел за хозяином. Но кроме двух дохлых крысят, которых старик выловил из колодца, во всей деревне им не встретилось даже крысиной тени, крыс не было ни на улицах, ни в переулках, ни во дворах за взломанными воротами. Отжав с тюфяка едва ли полведра воды, Сянь-е возвращался на поле, когда небо и земля содрогнулись. До навеса оставалось чуть больше одного
Сянь-е стоял на месте как вкопанный.
В просветах между собачьим лаем до него донесся крысиный писк, старик отыскал глазами навес и увидел, что мешок с зерном больше не висит на столбе, а катается по спекшейся в корку земле. Под навесом копошилась огромная стая темно-серых крыс, их было триста, пятьсот, а то и вся тысяча, крысы грызлись между собой за рассыпанные кукурузные зерна, огромная кишащая масса перекатывалась то влево, то вправо, топчась по зернам, хватая их зубами, и неумолчный хруст крысиных челюстей барабанил по земле затяжным дождем, сливаясь с торжествующим визгом и затапливая склон, будто на хребет Балоу пришла гроза. Сянь-е стоял как вкопанный. Ведро вдруг соскользнуло с коромысла и с лязгом покатилось на дно оврага. Солнце серо-голубыми бликами ложилось на спины столпившихся под навесом крыс, превращая стаю в дымящуюся груду хвороста, на дне которой занимался жадный огонь. Старик стоял на краю поля и растерянно глядел, как Слепыш несется в самую гущу крысиной стаи, – добежав до навеса, он стукнулся головой о столб, брызнула кровь – стая испуганно застыла, погрузившись в тошнотворное безмолвие. Придя в себя, Слепыш с истошным лаем закрутился на месте, он не видел крыс и кидался во все стороны сразу, то и дело натыкаясь на столбы навеса. Крысы не знали, что им попался незрячий противник, а его бешеный лай привел их в такой трепет, что вся земля на склоне покрылась черно-зеленым визгом. Целых два месяца хребет Балоу был погружен в тишину, а теперь клокотал воплями ярости и страха. Сянь-е бежал к кукурузе прямо по крысам, его подошва опустилась на чью-то жирную спину, под ногой раздался пронзительный визг, и в тот же миг другую ступню оросило горячей кровью, обжигавшей не хуже кипящего масла. Сянь-е бросился к стеблю, торопливо протиснулся в щель между циновками – так и есть, две крысы уже грызли сочную зеленую мякоть. Услышав грохот шагов старика, они на мгновение замерли и тут же юркнули в щель под оградой. Стебель стоял по-прежнему прямо, будто пущенная в небо стрела, и от сердца старика с гулом отлегло. Вернувшись к навесу, он увидел, как в мешке из-под кукурузы копошатся озверевшие от голода черные крысы, подхватил мотыгу, стукнул по мешку, и оттуда во все стороны брызнули алые бусины крови. Старик снова и снова бил по мешку, мотыга глухо опускалась на полотно, в небе летали клочья крысиной шерсти, по земле разливалась кровь, несколько десятков уцелевших крыс с истошными воплями бросились врассыпную и спустя мгновение скрылись из виду.
Слепыш больше не лаял.
Сянь-е оперся на мотыгу, стараясь отдышаться.
Повсюду разливалась вязкая алая вонь.