Беда отступала от кукурузного ростка, но каждый раз возвращалась, как возвращалось эхо шагов старика и пса. В тот день, когда на стебле появился шестой листок, старик пришел за водой к деревенскому колодцу, и налетевший ветер сорвал с его головы соломенную шляпу. Шляпа кубарем покатилась по улице, старик бросился вдогонку.
Ветер то стихал, то налетал с новой силой, будто просеянный сквозь решето, Сянь-е бежал за шляпой до самой околицы, но она все время скакала в
Старик не спеша подошел к стене, трижды пнул обессилевший ветер, подобрал шляпу, поднатужился и разорвал ее на клочки, а клочки бросил на землю и пустился топтать, во все горло бранясь:
– Я тебе покажу, как бегать!
– Покажу, как бегать за ветром!
– Побегай теперь, раз тебе так неймется!
От шляпы осталась одна труха. В воздухе расплывался белоснежный запах соломы, давно исчезнувший с выжженного засухой хребта. Напоследок старик скомкал уцелевший околыш, бросил его под ноги и втоптал в землю, приговаривая: чего же ты не бежишь? Теперь-то ты никуда не побежишь! Засуха мне житья не дает, и ты туда же, ети тебя в душу! Распекая шляпу, старик постепенно успокоился и отыскал глазами южный склон горы Балибань, и пока он смотрел на склон, его ноги сами собой остановились, а голос оборвался, точно пеньковая веревка.
Весь склон горы Балибань заволокло огненно-красной пылью, будто там выросла полупрозрачная зыбкая стена. Сянь-е замер на месте – он с одного взгляда понял, что на том склоне хозяйничает уже не ветерок, а настоящий вихрь. Он стоял навытяжку под палящим солнцем, в ушах грохотало, словно хижина рухнула и погребла его под собой.
Сбиваясь на бег, Сянь-е поспешил к горе Балибань.
Зыбящаяся вдалеке полупрозрачная стена пыли теперь еще больше сгустилась и качалась над землей, вздымаясь и опадая, словно воды потопа, что извергаются из пучины волна за волной, дабы скрыть хребет Балоу под толщей древнего безбрежного океана.
Конец, теперь точно конец, бормотал про себя Сянь-е.
А ведь ветерок хотел предупредить меня об урагане, потому и унес шляпу, потому и привел меня на гору. Прости, ветерок, причитал старик. Я не должен был тебя пинать. И шляпа, думал старик, она желала мне добра, потому и побежала за ветром, зачем же я ее разорвал? Состарился Сянь-е, вконец состарился. Выжил из ума, разучился отличать добро от зла. Старик все причитал, и слова раскаяния падали из его рта кольцами бесконечной лианы. Наконец мутно-желтый ураган вдалеке улегся, сердце старика успокоилось, и снарядная пальба, которая все это время гремела в висках, тоже смолкла. От наступившей тишины у Сянь-е заныли уши. Солнце светило с новой силой, его грубые и настырные лучи тащили из земли раскаленный добела скрежет, с каким лопаются бобовые стручки в жаркий день. Сянь-е замедлил шаг, его дыхание сделалось ровным и неторопливым, как стежки мастерицы, сшивающей подошву. Наконец он добрался до своего склона, подошел к краю поля и в ужасе замер на месте, и дыхание его оборвалось, будто по нему полоснули ножом.
Кукурузный стебель сломало ветром. Торчавший из земли пенек дрожал, словно обрубленный палец, и под беспощадным солнцем из раны сочилась тонкая и вязкая, будто нить шелкопряда, струйка зеленой боли.
Старик и пес переселились на склон горы Балибань.
Как в пору созревания тыквы деревенские старики перебираются на бахчу, чтобы охранять урожай, так и Сянь-е без раздумий переселился на поле. Неподалеку от кукурузного ростка он построил навес: вкопал в землю четыре столба, соорудил лежанку из дверных досок, а вместо крыши бросил четыре соломенные циновки. Столбы старик утыкал гвоздями, чтобы вешать на них разную кухонную утварь: котелок, черпаки и щетки. Посуду покидал в старый мешок из-под муки и повесил его под котелком, а чуть ниже по склону сложил небольшой очаг. Оставалось только ждать, когда кукуруза даст новый побег.