Солнце к тому времени докатилось до середины неба и светило до того ярко, что горы и деревья на несколько десятков
Закопав яму и насыпав могильный холм, Четвертая тетушка и Второй зять понесли инструменты домой. Узелок с костями висел на черенке лопаты, которую нес Второй зять, покачивался в такт его шагам, и кости терлись друг о друга с ослепительно-белым, лунным звуком. Под ногами беззвучно струился слабый запах плесени. Вместе с ними по дороге с хребта шли крестьяне, возвращались с полей в деревню, гнали с выпаса волов и баранов. У поворота Четвертая тетушка спросила:
– Что будешь на обед? Лапшу с чесночной подливкой?
– Я не пойду в дом, пусть Третий один обедает, – ответил Второй зять. – Не могу смотреть, как ему даром все достается только потому, что он здоровый.
– Тебе до дома еще несколько десятков
– Боюсь, как бы у Второй припадок не случился, пока меня нет. Кто о ней тогда позаботится? – ответил зять.
Четвертая тетушка забрала у него лопату и сказала:
– Ну, тогда иди.
Второй зять взял узелок с костями:
– Ну, так я пошел.
И ушел, да так быстро, что Четвертая тетушка и оглянуться не успела, а зять и его узелок уже растаяли в сиянии дороги. Четвертая тетушка все стояла на развилке и всматривалась в даль, а когда силуэт зятя почти исчез, крикнула:
– Эй, ты уж подобрее обходись с моей Второй дочерью, поласковее!
И из желтой гущи солнечного света до нее долетел голос Второго зятя:
– Матушка! Не тревожьтесь, как родится малыш, придете, поживете у нас!
Четвертая тетушка вернулась домой и не поверила своим глазам. Всюду царило разорение, двор был покрыт слоем рассыпанного зерна. Ритуальные таблички с именами предков лежали на столе перевернутые. Портрет Ю Шитоу упал под стол. Занавески с дверей исчезли, во внутренней комнате все чаны стояли без крышек, а крышки валялись где попало: одна на кровати, другая на сундуке, третья на полу под ногами. Четвертая тетушка осмотрела комнату и поняла, что в чанах нет ни зернышка, и смолотую недавно муку тоже выгребли из стоявшего в изголовье кувшина – на кровати остался белый след. А два
Дом словно обчистили разбойники, пропало разом все зерно, и новое, и старое. Запасы из-под стола исчезли вместе с чанами, а с ними исчезла вся кукуруза и мешок соевых бобов с кухни. Четвертая тетушка, окаменев, стояла посреди двора, разглядывая пустые ветви и стены. Едва держась на обмякших ногах, она сделала два шага, оперлась о дерево, на котором раньше висела кукуруза, окликнула Третью дочь, но не услышала ни звука в ответ. Безмолвие озером затопило двор и сомкнулось над головой Четвертой тетушки. Она вдруг вспомнила про Четвертого дурачка, вспомнила про своего ребенка, которого заперла в сарае. Метнулась туда, заглянула в окно, Четвертый дурачок лежал на кровати и храпел, изо рта у него текла сладкая слюна, в чашке у изголовья осталась половина масленой лепешки.
Четвертая тетушка вцепилась в прутья на окне и крикнула:
– Свинья! Просыпайся!
Четвертый дурачок проснулся и сел.
– Где твоя Третья сестра?
– Ушла со своим мужем, – сказал, потирая глаза, дурачок.
– Куда они дели все наше зерно?
– Увезли, я видел, как они грузят его на тачку.
– Как же на нее все поместилось? – спросила Четвертая тетушка.
– Третья сестра вышла замуж и разрешила этому кобелю трогать свою грудь, потом пошла в деревню и выпросила у соседей тачку, а потом кобель взял одну тачку, а она другую.
Ноги Четвертой тетушки ослабели и перестали держать, словно из них разом вытащили и мышцы, и кости. Она мягко соскользнула на землю и какое-то время сидела под палящими лучами полуденного солнца, слушая, как Четвертый дурачок с чавканьем доедает лепешку.
– Сынок, – наконец промолвила Четвертая тетушка, – они увезли все наше зерно, и старый урожай, и новый. Почему же ты ничего им не сказал?
– Они пожарили мне лепешек, – отвечал Четвертый дурачок. – Пожарили больших масленых лепешек с луком, я таких отродясь не пробовал.
И спросил: