– Зато здоровый, – отвечала Четвертая тетушка.
– Ты с кем разговариваешь? – спросил У Шу.
– Так что, посеем озимую и сыграем свадьбу? – спросила Четвертая тетушка.
– Я весь год ничего не сажал, у меня нет ни зернышка, дай мне сперва половину кукурузы нового урожая и половину урожая старой пшеницы, а потом приходи копать поле и сеять озимую.
– Добротой нашей пользуешься? – возмутился Ю Шитоу.
– И зерна посевного у меня тоже нет, – добавил У Шу.
– Приду копать, заодно принесу тебе зерно и удобрения, – ответила Четвертая тетушка.
– Лучше помереть, чем пойти за такого скареду, – сказал Ю Шитоу. – Хочешь, чтобы Третья всю жизнь мучилась?
– Свадьба его исправит, – возразила Четвертая тетушка. – Даже самые конченые люди после свадьбы становятся и трудолюбивыми, и бережливыми.
– Кто-то все время бубнит над ухом, – оглянувшись по сторонам, сказал У Шу. – И гляди-ка, бурьян на краю поля только что стоял ровно, а теперь целый кусок вытоптан.
Четвертая тетушка взглянула на вытоптанный участок и сказала:
– Ты мою Третью обижать не будешь?
У Шу вскинул голову:
– Я ведь на ней женюсь, чего ради ее обижать?
Так Четвертая тетушка устроила свадьбу своей Третьей дочери, будто заключила удачную сделку, когда довольны и продавец, и покупатель. Ослепительно-красное солнце опустилось за гору, и последние его лучи окрасили дома, деревья и улицы деревни Уцзяпу в темный пурпур, словно это не деревня, а причудливое облако на краю летнего неба.
Осень миновала.
Поля засеяли озимой пшеницей.
На эти дни Четвертая тетушка и наметила свадьбу – Третья дочь выходила замуж в деревню Уцзяпу, в сорока пяти
У Шу пришел из деревни Уцзяпу в третий день лунного месяца. Чуть свет уже прикатил тачку и застучал в ворота семьи Ю. Ему открыла Третья дочь. Увидела У Шу, и глаза ее вспыхнули, засияли. Несколько дней назад, во время их первой встречи, Третья поняла, что жених – не увечный, спряталась в доме и отказывалась выходить. Сидела и хихикала сама с собой. Когда У Шу уходил, она шла за ним до самого гребня, а вернувшись, всю ночь просидела у кровати, глупо посмеиваясь, и никак не соглашалась лечь спать. Но теперь она уже ничего не стеснялась, и от стыдливого румянца на ее щеках не осталось и следа.
– Мама, пришел! – крикнула Третья, обернувшись к дому, потом вдруг метнулась на кухню, пожарила яйца и степенно поднесла угощение У Шу.
Как груша за ночь дает цвет, так и Третья дочь в одночасье поправилась, будто и не было никакой болезни. От здоровых Третью стало почти не отличить, разве что, улыбаясь, она еще смахивала немного на дурочку, и туфли жениху шила чересчур большими стежками. Зато Четвертый дурачок стал совсем плох. Узнав, что Третья сестра просватана и совсем скоро уедет к мужу, он все дни просиживал у ворот, не ел и не пил, на вопросы не отвечал, а завидев Третью, ни с того ни с сего пускался в плач и даже не старался вытереть свисавшие до шеи сопли, будто с замужеством Третьей сестры у него что-то отняли.
Но все же Третьей пришла пора уходить к мужу. Здоровый человек У Шу доел яйца, вытер рот и, возвращая чашку, ущипнул невесту за пышную грудь, а она улыбнулась и отскочила в сторону. Четвертый дурачок от этой сцены потемнел лицом, застыл посреди двора, таращась на У Шу, сжал кулаки, будто вот-вот бросится в драку.
У Шу трусливо отступил на полшага и сказал:
– Я твой зять, Третья сестра – моя жена.
Четвертый дурачок проревел:
– Ты свинья, собака, осел!
– Мама! – крикнула Третья. – Четвертый дурачок не дает мне замуж выйти!
Четвертая тетушка в это время сшивала ниткой связку новых туфель, приготовленных для У Шу, и складывала их в узел. Услыхав крик Третьей, она вышла из дома и встала под стрехой:
– Четвертый дурачок, поди сюда, мама скажет тебе кое-что на ушко. – И когда тот робко подошел, залепила ему звонкую оплеуху, втолкнула в сараюшку и с грохотом заперла дверь.
Тотчас же оттуда донесся его горький плач – Четвертый дурачок плакал и причитал:
– Хочу жениться, я тоже хочу жениться, хочу жениться на здоровой девушке! – К тому времени солнце уже пробилось во двор, и крики Четвертого дурачка, его слезы и сопли прохладно мерцали в солнечных лучах, будто мокрое от слез полотенце, которое повесили сушиться на веревке.
– Даже не знаю, к добру такое родство или к худу, – сказал У Шу.
– Ты же на Третьей дочери женишься, а не на Четвертом дурачке, так что грузи свое зерно в тачку, – отвечала Четвертая тетушка.
– Я побольше возьму, – заявил У Шу.
– Бери все, что сможешь увезти, – ответила Четвертая тетушка.