Однако в разговоре выяснилось, что он пришел сюда уже в третий раз, чтобы показать музей матери.
— В один раз не рассмотришь, — сказал Николай. — Кажется, все осмотрел внимательно, а придешь снова — натолкнешься на картину, которую раньше не видел. Или в знакомой картине разглядишь то, чего раньше не заметил, и поймешь правильнее.
«Сколько ему лет? — думала Аня. — Девятнадцать? Двадцать? Тем паренькам почти столько же, а они еще ни к чему не приросли сердцем».
Пакулины уже удалялись, когда она поняла, что не ей надо убеждать тех пареньков, а гораздо лучше, проще и убедительнее поговорит с ними Николай.
Аня догнала Пакулиных:
— Николай, у меня для вас поручение. Завтра собрание учеников, вы слыхали? Так вот, расскажите им о себе и о брате. Как росли, как учились, как пришли на завод и получили квалификацию, как проводите время, чем интересуетесь, что читаете. Понимаете? Только подробно, с чувством расскажите.
Мать покосилась на сына: что ответит? Николай ответил сдержанно и в эту минуту стал очень похож на свою мать:
— Хорошо. Постараюсь.
«Вот так отвлеклась!» — усмехнулась Аня, вторично прощаясь с Пакулиным и раздумывая, идти ли домой или побродить еще по музею.
Она удивленно вскрикнула, лицом к лицу столкнувшись с Алексеем Полозовым. Он подхватил ее под руку и увлек обратно в залы музея:
— Как же это удачно вышло, что мы встретились! Я ведь уходить собрался и вдруг смотрю — вы! Вот здорово!
— Вы говорите так, будто мечтали меня увидеть.
— Представьте себе, нет. А увидел — и обрадовался.
— Почему?
Не отвечая, он сказал:
— В детстве была такая соседская девчонка, на каждый мой вопрос отвечала: «Потому что потому, кончается на «у». Она меня очень злила этим.
— А я сегодня размышляю, — сообщила Аня, — о русском характере, о национальных чертах. Вспомнила своего старшину Васю Миронова и, как ни странно, нашла у Сурикова его портрет.
— Покажите.
Он несколько минут всматривался в набросок головы солдата, потом сказал решительно:
— Нет. Не похож.
Она рассмеялась от удивления:
— Ну, знаете...
— Нет, нет. Не похож — и не спорьте!
Он ее увлек дальше. Она с интересом приглядывалась к нему, а он возмущенно повел рукою в сторону женских портретов, мимо которых они проходили.
— Вы еще скажете, что вы похожи на одну из этих женщин, если у вас по случайности окажется одинаковый нос, подбородок и глаза!
— Но я говорю о внешнем сходстве, о типе...
— А разве тип русского человека не изменился за полтораста... да что полтораста! За последние тридцать лет! И это же не фотография, а портреты!
Они сели, не сговариваясь, на красный диван у стены, и Алексей сразу заговорил с увлечением человека, дорвавшегося до собеседника:
— Когда я был моложе и глупей, я искал в картинах красоты. Даже не красоты, а этакой внешней красивости. Если женщина нарисована — чтоб обязательно красавица, если закат — то самый пышный. А истинная красота — в правде. И ваш Вася Миронов — это же не просто русский солдат. Он человечество спас, он социализм, построил, этот рядовой советский человек!.. Писать вашего Васю — вот это все и должно читаться в портрете. И вас писать, — да разве во всем вашем облике, как бы женственны вы ни были, разве не чувствуется, что вы инженер, что вы войну прошли?.. Да ведь за эти годы — с той ночи в укрытии, помните? — как же мы оба изменились! Не постарели, по-моему, нет, а другими стали!..
— Вы — упрямее? — пошутила Аня.
— Да, — серьезно ответил он.
Она с удовольствием разглядывала его. Странно, но и его она сегодня как бы впервые видела. У него была та неброская внешность, какую не заметишь в толпе и не сразу оценишь при знакомстве. Лицо как лицо: не красивое и не уродливое, черты суховатые и неправильные, глаза небольшие и неопределенного цвета — не то серые, не то зеленовато-голубые, рот неулыбчив, с жесткой складкой возле губ. Он неразговорчив: но вот заговорил, оживился, мысль и чувство заиграли в лице, вместе с ними проступила индивидуальность человека, его внутренний душевный строй — и лицо стало совсем другим, запоминающимся и даже красивым.
— Вы в Филармонии бываете? Музыку любите?
Ей вдруг захотелось, чтобы он ответил: да, бываю, люблю. И чтобы само собою сказалось: знаете что, пойдемте как-нибудь вместе...
— Не бываю. И не знаю, люблю ли. Во всяком случае, ничего не понимаю в ней.
Помолчав, он сказал с огорчением:
— Это плохо, конечно. Знаю, что нужно, а никак не собраться. А почему вы спросили?
Не отвечая, она рассмеялась про себя и насмешливо сказала:
— Зачем же нужно? Раз не можете собраться — значит, вам и не нужно. Пойдемте: здесь холодно.
В одном из репинских залов Алексей остановил ее перед огромным полотном «Государственный совет». Аня не любила эту картину, относя ее к парадной, официальной живописи.
