Однако пес все никак не замолкал, и потому я угрожающе занесла над ним ветку, которая была у меня в руке, но он и тут не угомонился. Разозлившись, я с силой хлестнула его. Я услышала свист, а затем увидела удивленные глаза пса, которого прут саданул по уху. Глупенькая, глупенькая псина, которую Марио щенком подарил Джанни и Иларии. Отто, дружелюбнейшее создание, вырос в нашем доме. Этот подарок муж сделал скорее себе, чем ребятам – он с детства хотел такую собаку. Вот и получилось избалованное животное, привыкшее, что ему во всем потакают. А теперь я кричала Отто: скотина, гадкая собака – и все лупила, и лупила, и лупила его, а он повизгивал и прижимался к земле, поджав уши, неподвижный и жалкий под градом яростных ударов.
– Что вы делаете? – пробормотала женщина.
Оставив ее вопрос без ответа, я продолжала бить Отто. Она заспешила прочь, толкая перед собой одной рукой коляску и опасаясь уже не собаки, а меня.
Увидев ее реакцию, я опомнилась. Я смотрела, как женщина почти бежала по тропинке, вздымая клубы пыли. Потом я взглянула на Отто: несчастный пес, прикрыв морду лапами, жалобно скулил.
Выбросив прут, я присела рядом с ним и стала его гладить. Зачем я так с ним обошлась? Мне было до ужаса стыдно перед этим бедным растерянным животным. Без всякой причины он попал под раздачу. Вот так вмиг я перевернула с ног на голову весь его жизненный опыт – все смыло волной моей раздражительности. Да, бедный Отто, да, без конца повторяла я.
Мы отправились домой. Открыв дверь, я впустила собаку в квартиру и сразу же почувствовала, что внутри кто‐то есть.
Отто весело потрусил по коридору, к нему вернулись прежняя живость и хорошее настроение. Я бросилась в детскую – ребята оказались там, сидели каждый на своей кровати, на лицах было написано замешательство, оба портфеля валялись на полу… В полном недоумении я глянула на часы: случалось, что я напрочь забывала о детях.
– Чем так воняет? – спросил Джанни, отпихивая Отто.
– Отравой. У нас завелись муравьи.
Илария захныкала:
– А когда мы будем обедать?
Я покачала головой. Мне не давал покоя какой- то вопрос, однако я громким голосом принялась объяснять, что из‐за муравьев не ходила в магазин и ничего не приготовила, поэтому не знаю, чем их кормить.
И тут я вздрогнула, вспомнив, что хотела спросить:
– Как вы вошли в квартиру?
Вот именно, как они вошли? Ключей я им не давала, а открыть замок сами они точно не могли. Однако как‐то же они тут очутились! Я прижала их к себе сильно-пресильно. Я обнимала их, чтобы удостовериться, что это и впрямь мои дети из плоти и крови, а не призрачные видения.
Джанни ответил:
– Дверь была приоткрыта.
Я подошла к двери и внимательно ее осмотрела. Никаких следов взлома я не обнаружила, хотя в этом не было ничего странного – замок был такой старый, что его открыл бы и ребенок.
– Дома вы никого не застали? – взволнованно спросила я детей, гадая, вспугнули ли они воров или те все еще прячутся где‐то тут.
Прижимая к себе дочь и сына, я прошлась по квартире, немного успокоенная тем, что Отто, который все время путался у нас под ногами, не подавал сигнала опасности. Я все внимательно осмотрела – никого. Все было в идеальном порядке, всюду чисто, от нашествия муравьев не осталось и следа.
Тут снова заныла Илария:
– Что мы будем есть?
Я приготовила омлет. Джанни и Илария вмиг его умяли, я же перекусила хлебом и сыром. Ела я рассеянно, слушая одним ухом детскую болтовню – о школьных делах, одноклассниках и всяческих обидках.
Я размышляла: обычно воры рыскают повсюду, выворачивая на пол ящики; если им не удается найти ничего ценного, то из мести они гадят на постели, мочатся по всем углам. В квартире же все было в полном порядке. Хотя из любого правила бывают исключения. Я припомнила один случай двадцатилетней давности – в то время я еще жила вместе с родителями. Происшедшее шло вразрез со всеми россказнями о ворах. Как‐то, вернувшись домой, мы увидели, что дверь взломана; внутри, однако, все было в идеальном порядке. Ни намека на грязную месть. И только гораздо позже мы обнаружили, что пропала единственная наша ценная вещь – золотые часы, которые отец давным-давно подарил матери.
Оставив детей на кухне, я пошла проверить, целы ли деньги, – целы. А вот серьги, принадлежавшие бабушке Марио, я найти не смогла. Их не было ни в привычном месте, ни в ящике комода – вообще нигде.
Всю ночь и последующие дни я провела в раздумьях. Мне нужно сражаться на два фронта: не терять чувства реальности, усмиряя поток воспоминаний и мыслей; попробовать для укрепления сил вообразить себя саламандрой, которая может пройти сквозь пламя и не обжечься.
