Дети были в школе, Отто лежал в углу, не обращая внимания на двух незнакомцев, ну, а я немедленно почувствовала себя неловко. Это рассердило меня: теперь меня сердило любое отклонение от моей обычной манеры поведения. Раньше я была вежлива со всеми, кто переступал наш порог: с газовщиками, электриками, администратором кондоминиума, сантехником, обойщиком, даже с коммивояжерами и агентами по недвижимости, которые искали квартиры на продажу. Я доверяла незнакомым людям, иногда мы перекидывались парой слов – мне нравилось демонстрировать интерес к чужой жизни. Я была настолько уверена в себе, что, пригласив незнакомцев в дом, запирала за ними дверь и иногда даже предлагала им что‐нибудь выпить. С другой стороны, моя обычная манера держаться одновременно учтиво и отстраненно никогда не давала никому из визитеров повода обронить непочтительное словцо или двусмысленно пошутить, чтобы увидеть мою реакцию и понять, расположена ли я к сексу. Эти же двое, лениво занявшись своим делом, сразу принялись ухмыляться, обмениваться намеками и многозначительно напевать непристойные песни. Мне пришло в голову, что в самом моем теле, в жестах и взглядах есть теперь нечто такое, что я больше не контролирую. Я разволновалась. Что же написано у меня на лбу? Что я целых три месяца не спала с мужчиной? Что не сосала член и никто не лизал мою киску? Что меня никто не трахал? Почему эти двое, посмеиваясь, непрерывно рассказывают мне о ключах, замочных скважинах и замках? Мне следует защитить себя, стать непроницаемой, как броня. Я нервничала все сильнее. Я не знала, что мне делать, пока они стучали молотками и без спросу курили, распространяя по дому невыносимый запах пота.
Прихватив с собой Отто, я вышла на кухню, закрыла за собой дверь, села за стол и взяла газету. Но сосредоточиться у меня не получилось: уж очень рабочие шумели. Отложив газету, я принялась за готовку. Однако же я все задавалась вопросом – почему я так себя веду, почему прячусь в собственном доме, какой в этом смысл? И я вернулась в прихожую, где эти двое – один на площадке, другой в квартире – были заняты тем, что прилаживали к старым дверным панелям металлические листы.
Я прихватила пиво, и меня встретили с еле скрываемым энтузиазмом. Тот, что постарше, снова начал плоско шутить – наверное, ему хотелось казаться остроумным, а это был единственный доступный для него тип острот. Невольно – просто воздух в горле коснулся голосовых связок – засмеявшись, я ответила ему куда более двусмысленно; увидев, что они открыли от удивления рты, я не стала ждать, пока они опомнятся, и поддала еще жару, да так, что мастера недоумевающе переглянулись, обменялись улыбками и, забыв про недопитое пиво, с усердием принялись за работу.
Какое‐то время ничего не было слышно, кроме непрерывных ударов молотков. Мне снова стало до ужаса неловко, мне хотелось провалиться сквозь землю. Мне было стыдно, потому что я стояла там, словно в ожидании новых пошлостей, которых все не следовало. Нам всем было не по себе, рабочие лишь изредка просили подать им инструмент или что‐то еще, но уже без улыбок, с преувеличенной учтивостью. Через какое‐то время я, собрав стаканы и бутылки, вернулась на кухню. Что‐то со мной творилось. Я проходила все стадии деградации, я капитулировала, неужто мне совсем отказало чувство меры?
Наконец мастера меня окликнули. Они закончили. Показали, как устроена дверь, вручили ключи. Тот, что постарше, сказал, что если будут проблемы, я могу ему позвонить, и грязными, толстыми пальцами всучил мне визитку. Мне показалось, что к нему вернулась его назойливость, но реагировать на это я не стала. Я обратила на него внимание только тогда, когда он, вставив ключи в две ярко блестевшие на темной поверхности двери замочные скважины, настоятельно порекомендовал запомнить их положение.
– Этот нужно вставлять вертикально, – сказал он, – а вот этот – горизонтально.
Я посмотрела на него растерянно, и он добавил:
– Тут главное не ошибиться, а то можно сломать механизм.
И принялся философствовать с прежним нахальством:
– К замку нужно привыкнуть. Они, замки, признают только руку хозяина.
Он повернул один ключ, а затем и второй – как мне показалось, делал он это с некоторым усилием. Пришел мой черед опробовать замки. Уверенным движением кисти я закрыла, а потом открыла оба механизма. Молодой рабочий с наигранным безразличием произнес:
– Да у синьоры, оказывается, твердая рука!
Я заплатила им, и они ушли. Закрыв дверь, я оперлась о нее спиной, ощущая сильные, долгие, почти живые вибрации, – потом все стихло.
