После долгих уговоров и пламенных заверений Гроза все же согласилась.
Сернегор, прокляв всех проповедников, всех своих дружинников и себя, сам пришел к решению: Грозу следовало взять в официальные наложницы. И дело было не в том, что связь с южанкой влияла на репутацию Сернегора — пожалуй, на эту репутацию уже ничто не повлияло бы. Гроза была сильной женщиной, а значит, Сернегор мог рассчитывать на то, что его дом, наконец, устроится. За ней не стоял сильный дом или клан, и приданое ей не было известно — невеста хоть куда.
Жениться же на настоящей свободной девушке, принадлежавшей к его вере, Сернегор и не надеялся: он не только обнищал за время войны, но и задолжал за Парагин возмещение семьям погибших.
И, что окончательно склонило его к решению, Гроза не требовала от Сернегора отказа от выпивки, браной речи и бесконечных воинских собраний в доме, к тому же, ей незнаком был выкуп за невесту.
— Кого над нами ставишь, братец! — плакали его сестры, — еретичку! Чужачку! Приблудную девку распутную! Матушку пожалей, коли нас не жалеешь.
Обозлившись на сестер, князь их даже поколотил — несильно, но достаточно крепко, чтобы княжны, причитая о своей нелегкой доле, вернулись к своему рукоделию и больше с братом спорить не решались.
Несмотря на то, что казна Сернегора пребывала в весьма удручающем состоянии, он собрал почти все трофеи своей дружины, и повелел отстроить себе хоромы в Мелт Фарбена. Немного обветшалый терем прежнего владыки принялись перестраивать и укреплять, готовя к самостоятельной осаде.
Дружина князя поддержала: прежде всего, каждый воин знал, что и ему немало достанется от доли воеводы. Терема в Мелт Фарбена обросли лесами, а плотники, столяры и маляры довольно подсчитывали прибыль.
Мать князя, княгиня Агарья, перемены одобрила. Это была хитрая женщина, даже во вдовстве соблюдающая все правила приличия для замужних северянок, среди которых выросла. Сначала княгиня была весьма обозлена на своего сына. «Пиши ему, — диктовала она своему писарю, — Моим материнским повелением, наставлением и советом, воспрещаю тебе ради веры отцов наших и чести рода дабы не посрамить, сходиться с девкой безродной, безобычной, неверной». Однако, немного погодя, Агарья переменила свое мнение.
Прежде ее сын, слывший разгульным бражником, не особо озадачивался хозяйством. Избой его занималась мать, сестры и тетки, но неудачи словно намертво прицепились ко всему семейству. Постоянная ругань преследовала семью: князь почти все добытые деньги тратил на снаряжение дружины, даже когда мог позволить себе начать строительство новых палат. Когда же у Сернегора оставались и от того средства, он их радостно пропивал, щедро одаривая во время застолья своих дружинников.
К тому же, подумала Агарья и о том, что в обычаях южанок на первом месте стояло подчинение мужу, а уж затем сразу шло подчинение его матери — собственные дочери не могли порадовать ее подобными качествами. Заметила мать воеводы и прочих домочадцев — все они к новой зазнобе князя относились с уважением, но выказывали его без подобострастия.
Подсчитав кое-что на пальцах и прикинув, вдова Агарья дала соглашение и благословение на решение сына, и даже выразила желание прежде видеть его избранницу. Сернегор вздохнул спокойно, и в доме началось приготовление к застолью.
Чтобы не смущать соседей излишней пышностью, князь привез Грозу домой без всякого поезда, и не заплатил соседским детям, чтобы те кричали песни с заборов. Гроза ехала перед Сернегором в седле, свесив ноги через луку, и стараясь рассмотреть хоть что-то из-под своего покрывала.
Улица, на которой ей предстояло жить, напоминала проселок — она почти утопала в грязи. Вдоль заборов и дворов кое-где были положены деревянные настилы, по которым спешили в разные стороны прохожие. Коптильня располагалась в начале улицы, прямо перед зелейным двором, чуть дальше тесно жались друг к другу избы оборотней, построенные на каменных фундаментах предыдущих строений, а дальше возвышался и княжий терем. Гроза не могла видеть его целиком, но удивилась красоте резных наличников и расписных ставен.
— Ну как, по душе? — обратился к нареченной князь, — улица ведет к Храму Майяль на Въезде — там проходят службы, в обоих приделах. Но у нас будет домовая молельня.
Гроза тихо вздохнула под покрывалом. Она не знала, что нравится ей меньше: улица, по которой предстоит ходить, или вероятное заточение в доме с молельней.
— Все по душе, господин, — заставила она себя ответить Сернегору, — диву даюсь, как обустроиться успели.
Сернегор был доволен, Гроза — зла. Она смягчилась, только увидев на крыльце дружинников князя, однако потом обзор загородили новые ворота — красивее их южанка в жизни не видела.
— Рубили лучшие мастера, — похвастался князь, — и герб положат на них, как только изгородь завершат.
Они въехали во двор. С башни храма раздалось заунывное пение: это жрец отмечал окончание еще одного часа. Гроза подождала, пока Сернегор спустится с седла, и позволила ему снять себя с лошади.
Агарья встретила сына и невестку, уже стоя на крыльце.
