– Боялась смерти? Ей кто-то угрожал?
– Мы случайно познакомились в моем кафе. Она рассказала мне историю: в Риме... она ездила в Рим на днях, и ее кто-то сильно напугал в катакомбах.
– В катакомбах?
– Они делали съемку для журнала мод. И там что-то произошло, она толком не поняла – сказала, свет погас и кто-то напал на русскую монахиню, молившуюся там у захоронения святого. Кристина испугалась.
– Она сказала вам, что видела нападавшего?
– Нет... она видела смерть...
– Что
В следственную комнату заглянул оперативник.
– Лиля Ивановна, вас просили прерваться, результаты экспертизы готовы.
Когда они ушли, в следственную комнату вернулся конвой. Его отвели в камеру, и он остался один.
Скорпион поднял жало...
Дверь закрылась, звякнул засов, и она вошла...
Те нелепые, смешные, страшно модные босоножки-«гладиаторы» все еще были на ней, а ведь в морге... в морге при вскрытии покойников раздевают догола...
Она молчала, все так же молчала, как и тогда, в машине по дороге к Донскому крематорию. Но молчание уже не было знаком покорности, полного подчинения, в нем таилась угроза. И он это чувствовал.
Дверь камеры закрылась, звякнул засов...
Холодом повеяло...
И она вошла сквозь закрытую дверь...
Думал ли он о такой встрече там, в темноте под звездами, когда приносил свою жертву, когда яма полнилась свиной кровью...
Думал ли он об этом, там, в «Яме», полной ярких неоновых всполохов, когда поднял пистолет и выстрелил...
Темная челка падала ей на лоб, она двигалась как слепая, вытянув вперед руки... Он старался не смотреть на ее руки... Нет, не надо смотреть на них...
Босоножки-«гладиаторы»...
Юбчонка-мини, худые колени...
Тогда, в сумраке зрительного зала... того самого зрительного зала, похожего на расписную бонбоньерку, среди духоты и пыли траурных венков она в этих ее «гладиаторах» и короткой юбчонке показалась ему чертовски соблазнительной. Хрупкая, испуганная, удивленно таращившаяся на покойников, выставленных на сцене для последнего прощания...
О, ты теперь знаешь, как это бывает, когда кто-то возвращается...
И не ради этого ли тогда на кладбище ломалась вся та комедия с зарезанной хрюшкой?
Она протянула к нему руки – на правой целы только два пальца, и они шевелились, как щупальца, скрещиваясь, переплетаясь, складываясь в знак: ложь – правда, правда – ложь...
Она дотронулась до него – нет, нет, нет, тогда в сумраке зрительного зала это он, он, он, Скорпион, поднявший жало, коснулся ее...
Кристина...
Там, в сумраке зрительного зала под пристальными взглядами мертвых, на той белой аллее бутафорского вишневого сада, намалеванного на задниках, он обнял ее...
Она протянула к нему руки. А он опустил свои руки ей на плечи. Смерть – это тайна, начало всех начал, открытая дверь... И каждая трагедия, каждый пережитый нами страх – это лишь часть общего миропорядка... Он что-то еще плел ей, задыхаясь от похоти, которую ощущал все острее и острее, как собственное жало внутри, расстегивая на ней блузку, раздвигая ее ноги, лаская руками бедра, живот... И ты узнаешь, сейчас ты узнаешь, поймешь, почувствуешь, что это не страшно...
Она вскрикнула и забилась в его руках, отчаянно сопротивляясь, прося, умоляя – нет, не здесь, не при
Он не изнасиловал ее, нет. Она выбилась из сил и сдалась. И потом уже не сопротивлялась, когда он делал с ней все, что хотел – в театральном проходе, на пыльной ковровой дорожке, истоптанной ногами зрителей «Трагикомической артели».
Никогда еще он не чувствовал себя так хорошо.
Он и правда хотел, чтобы они провели весь этот день вместе, не расставаясь...
И вот теперь...
Он хотел вскрикнуть «Кристина!», потом заорать, позвать конвой, но она жаждала тишины.
Изуродованная мертвая рука стиснула его горло, и оттуда вырвался лишь хрип. Она прижалась окровавленным, лишенным языка ртом к его враз пересохшим губам.
