По субботам с утра мама отвозила Фостера к психотерапевту. Сеансы проходили по утрам и длились час, но после игры с Хэнкоком мама и Фостер не возвращались дольше обычного. Мне стало любопытно: неужели у Фостера появились новые темы для обсуждения? А что, если он вернется с опухшими глазами и кучей салфеток в карманах? Может, он рассказывает психотерапевту, что я прошлым вечером паршиво себя повела? Или, может, у него случился прорыв?
Слово «прорыв» ассоциировалось с бульдозером, который сносил стену душевных страданий, бастион внутренней смуты. Так ли было на самом деле? Была ли вообще у Фостера такая стена? Мне не казалось, что он в депрессии или травмирован. Я не замечала, что он скрывает ярость или слезы. О чем они вообще там разговаривают?
До этого лета я в последний раз видела Фостера пять лет назад, на похоронах его отца. Мой папа был старше дяди Чарли на десять лет. Мы особо не виделись с тех пор, как незадолго до рождения Фостера они с Элизабет переехали в Калифорнию. Когда я была маленькой, они пару раз приезжали на Рождество вместе с младенцем, но потом перестали. Дядя Чарли болел и больше не мог путешествовать, да и, честно говоря, думаю, что у них не было лишних денег. Когда он стал совсем плох, папа сам полетел к нему. А вскоре мы с мамой прилетели на похороны.
Фостеру исполнилось девять, а мне – двенадцать. Мы там были единственными детьми. У Элизабет не было родственников, кроме матери, но и та через пару лет умерла.
Я понимала, что это печальное событие, ведь папа потерял единственного брата. Но сама я плохо знала дядю Чарли и не могла лично прочувствовать трагедию. Они жили так далеко и приезжали так редко, что теперь я даже не могу вспомнить его живым – только лежащим в гробу.
Не знаю, какой была Элизабет до того, как умер ее муж. Слабо помню ее с тех давних рождественских праздников. Тонкие волосы, влажные глаза… Вот что мне запомнилось больше всего: не важно, грустила она или радовалась, тетя Элизабет всегда выглядела так, словно вот-вот расплачется.
Через пять лет после смерти дяди Чарли мы снова вернулись в Калифорнию, и Элизабет посмотрела на нас теми же влажными глазами – только теперь они казались пустыми. Она обняла и папу, и маму, и меня, но в этих объятиях не хватало тепла. Руки ее ослабли, а глаза запали.
Родители никогда не говорили напрямую: «Элизабет – наркоманка». Они упоминали «проблемы Элизабет» или «зависимость Элизабет». Но я была достаточно взрослой и понимала, что дело дрянь.
– Фостер, иди поздоровайся! – позвала она, уйдя в глубь дома.
И пришел Фостер – еще более высокий и тощий, чем на похоронах дяди Чарли. Сначала я решила, что детский румянец пропал с его щек из-за переходного возраста. Но потом поняла: в его взгляде теперь есть что-то от Элизабет. Глаза Фостера не были такими пустыми, но в них читалась отстраненность, которой я прежде не замечала.
Воскресным утром после игры с Хэнкоком Фостер снова представил миру новую версию самого себя. Ясно, почему они задержались: Фостеру сделали стрижку. Вместо привычных всклокоченных волос – аккуратный, даже стильный ежик.
– Как тебе, Дев? Нравится? – Фостер плюхнулся на диван рядом со мной.
– Ты выглядишь… иначе.
На самом деле я хотела сказать «замечательно». Теперь Фостер походил… ну, на своих выпендрежных одноклассников.
– Почему решил постричься?
Он пожал плечами.
– Он сказал, что настало время для нового образа, – шепнула мне на кухне мама, когда Фостер ушел к себе. – Для
Стрижку Фостера прокомментировала вся школа. На перемене Джордан провел рукой по его волосам и сказал:
– Мне нравится, приятель. Будем теперь на удачу трепать тебя по голове.
Фостер ухмыльнулся:
– Сначала хотел дреды сделать, но это вроде как твоя фишка.
Джордан рассмеялся, и смех подхватила стайка сопровождавших его девчонок (вокруг Джордана всегда вились девчонки).
Новый образ принес плоды даже на физкультуре. Как обычно, мы разбились по парам. Фостер собирался встать с Эзрой, а мне снова должна была достаться какая-нибудь фифа. Но не сегодня. Не успел Эзра и шевельнуться, как у него на рукаве повисла особо предприимчивая фифа:
– Мы в паре, мы в паре!
– Гляди-ка, – бросила я Фостеру. – Кажется, у тебя появилась соперница.
Тот улыбнулся. И вдруг кто-то вежливо кашлянул. Мы с Фостером обернулись и увидели великолепно уложенные волосы и идеально подведенные глаза Грейси Хольцер.
– Хочешь встать со мной в пару, Фостер? – спросила она.
Я покосилась на группку фиф и мальчишек-задавак. Фифы выглядели пораженными, а мальчишки – оскорбленными. Дело нешуточное: пчелиная королева действует без согласия трутней.
– Э-э, я хотел в этот раз с Дев встать, – ответил Фостер.
Грейси посмотрела на него со смесью удивления (ей отказали!) и восхищения (ей отказали!). Я думала, она нахмурится или выкажет презрение, но Грейси лишь надула губки и сказала:
– Окей. В следующий раз, ладно?
– Без проблем.
Когда Грейси отошла, я шепнула Фостеру:
– Надо было соглашаться.
Он пожал плечами:
– Не мой типаж.
– У тебя есть
