Младшие дети не знали, в какой день полностью пала Блокада, но новый сон сам показал им это. Очередной сон не привел маму Зину, он показал троим Ленинград. Им снились булочные, полные хлеба, счастливые лица и салютующий Ленинград. Надежда, обнимавшая Машу и Гришу, стояла на площади, полной людей, счастливых людей, радуясь вместе с ними. Город радовался отсутствию Блокады, унесшей множество людей, имена которых оставались в памяти потомков, будто записанные на огромной стене… Проснулись дети с мокрыми глазами, но… Блокады больше не было, они видели это сами, своими глазами видели искры салюта в небе…
И голос, родной голос Ленинградского радио звучал над ними всеми: «Говорит Ленинград! Внимание, товарищи!». Слегка отдалось тревогой в Машиной груди, но… Мужской голос уверенно и радостно говорил о том, что сегодня, двадцать седьмого января… Он говорил о том, что Блокады больше нет! Что Ленинград свободен! И люди встречали эти слова счастливыми криками.
Утро началось с дружного рева. Иначе это не называлось. Испугавшись за детей, фрау Кох вбежала в детскую, чтобы увидеть, как плачут младшие и Надя. Дети обнимались и плакали с улыбками на лице. Тут только женщина поняла, что плачут они от радости. Что-то приснилось ее детям, отчего они не могли и не хотели держать в себе чувства и эмоции.
— Мама! Мама! — воскликнула Надежда, повернув залитое слезами улыбающееся лицо к маме. — Блокады нет! Нет Блокады! Мы видели!
— Дети… — плачущих от радости людей стало больше. Кто-то очень добрый показал Наде, Гриша и Маше, как пала Блокада, как ожил их город, и фрау Кох очень хорошо поняла это. Именно это и нужно было, наверное, ее детям, чтобы почувствовать, что все прошло, все позади.
— Двадцать седьмое января сорок четвертого года, — произнес герр Кох. — В этот день пала Блокада, и Ленинград салютовал из более, чем трехсот орудий…
Мужчина вздохнул и тут фрау Кох увидела свертки в его руках. Три одинаковых свертка перекочевали к детям, сразу же принявшимся их вскрывать. Оберточная бумага трещала под нетерпеливыми пальцами и вот… На свет появились буханки хлеба. Бородинский душистых хлеб пах… миром. Он пах ярким солнцем и синим небом, из которого уже не посыплются бомбы, он пах покоем. Настоящий «довоенный», как его окрестила Надя, хлеб.
Это было чем-то совсем непредставимым — целая буханка хлеба! Настоящего, пахнущего, казалось, дымом и еще чем-то, таким близким, почти родным… Целая буханка! Надя, Маша и Гриша, прижимавшие к груди просто непредставимое богатство, отпускали прошлое. Конечно, бережное отношение к еде и хлебу — это оставалось с ними навсегда, но страх покидал души детей, своими глазами увидевших победный салют и хлеб, которого было просто очень много. Казалось бы — в любой булочной можно было сейчас купить сколько угодно хлеба, а вот для троих — это был символ. Все закончилось.
Несмотря на то, что жить в современной России Маша и Гриша не хотели, досыта ею наевшись, внутри их душ все еще таился страх того, что ничего не закончилось. Из-за этого страха они не могли полностью принять необходимость говорить по-немецки, из-за этого страха они не могли и почувствовать себя дома. Нет-нет, но приходили в сны военные дни и ночи.
— Надя, как думаешь, мы сможем однажды поехать… на Охтинское? — тихо спросила Маша.
— Мемориал на Пискаревке, — припомнил Гриша, вспоминая то, что знал когда-то давно. — Я бы хотел… Там мама Зина, Лидка из второго цеха, помнишь ее?
— Помню, Гриша, все помню… — вздохнула Надя.
— Надо родителей спросить, — решилась Маша.
Кохи, конечно же, ожидали такой просьбы детей. Желание пройти по улицам города, ставшего таким родным, постоять у могил друзей и знакомых было вполне объяснимым, поэтому герр Кох только кивнул, улыбнувшись детям. На дворе разливалась весна, как и полвека назад. Весна, которой они и не видели даже, но о наступлении которой знали. Каждый день верили в то, что наступит день, и враг падет.
Так как с документами изначально все было довольно грустно, то оформление заграничных паспортов, виз и всего того, что необходимо добропорядочному немцу для выезда за рубеж затянулось аж на месяц. За это время почти полностью прошла весна, наступал май. На улице стало тепло, но внутренний холод все не унимался, да и напомнить могло абсолютно все, что угодно.
Но пока ими троими владело предвкушение, а Надя еще чувствовала в душе что-то… Пусть Ленинград стал другим, но он все равно был родным девушке городом. Хотелось даже не увидеть… Почувствовать. Пройти по улицам, коснуться мраморных плит, взглянуть в серое питерское небо, не ожидая там увидеть черные крестики стервятников, просто — почувствовать. И хотя Гришка помнил, каким стал Ленинград, он тоже хотел… Увидеть ставший родным завод, пройти по улицам.
