Если бы ты спросил у моей матери, что произошло потом – я-то, конечно, не могу, да и никто не стал бы, – она бы сказала, что это случилось внезапно и совершенно неожиданно. Но это неправда. Хотя я понимаю, почему она так считает. После многолетнего бездействия – ни с того ни с сего, наверное, сказала бы она – случился прорыв. Вечером мы с тобой были в доме на О’аху-авеню, лежали в своих кроватях, а в следующий вечер – нет. Я знаю, позже она говорила, будто мы не ушли, а исчезли, будто это произошло вдруг, без предупреждения. Иногда она рассказывала об этом как о потере, словно мы какие-нибудь пуговицы или булавки. Но это, конечно, было скорее что-то вроде постепенного исчезновения – кусок мыла уменьшался и разглаживался в ничто, растворяясь между ее пальцами.
Впрочем, еще кое-кто согласился бы с трактовкой моей матери, и, как ни смешно, это был Эдвард. Позже он говорил, что та ночь в Хале-Кеалоха “преобразила” его, что это было своего рода воскрешение. Я верю, что ему так казалось. В ту ночь, возвращаясь в город, мы почти все время молчали: я не знал, что думать о Бетесде и о том, что он говорил, а Эдвард – потому что случившееся так его поразило. По дороге он время от времени ударял ладонью по рулю и бормотал “Черт!”, или “Ничего себе!”, или “Господи!” – и будь мне тогда поспокойнее, я бы решил, что это смешно. Смешно или тревожно – ведь Эдвард так сдержанно реагировал буквально на все, а тут издавал одни восклицания и ничего связного сказать не мог.
Речь Бетесды записали, и Эдвард ее добыл. На протяжении нескольких недель мы лежали на матрасе в комнате, которую он снимал в долине у одной семьи, и слушали ее снова и снова на его катушечном магнитофоне, пока оба не затвердили наизусть – не только саму речь, но и злые выкрики толпы, поскрипывание половиц, когда Бетесда переступал с ноги на ногу, пение, едва слышное и дребезжащее, на фоне которого Бетесда иногда хлопал в ладоши, и это звучало раскатами грома.
Но даже после той ночи прошло несколько месяцев, прежде чем я понял, что для Эдварда что-то безвозвратно изменилось. Я никогда не знал за ним (насколько я вообще его знал) склонности к безделью или вспышкам энтузиазма, стремления чем-то увлекаться – не то чтобы я видел его растущий интерес к гавайскому суверенитету и считал, что это просто такой этап, – наоборот, я не сомневаюсь, что значительную часть этого своего преображения он от меня скрывал. Дело не в том, что он вел себя двулично, скорее для него это была вещь драгоценная, драгоценная и личная, и в каком-то смысле неизъяснимая – так что он хотел беречь и холить ее наедине с собой, где никто другой ничего бы не видел и не смог бы ничего сказать.
Но если можно привязать точное время к этому зарождению его иного “я” – возможно, я бы назвал декабрь 1970-го, примерно через год после того, как мы слышали речь Бетесды в том доме в Ну’уану. Даже тогда моя мать, в общем-то, не знала, что Эдвард снова появился в моей жизни, – он по-прежнему высаживал меня у подножия холма, он по-прежнему не заходил к нам в дом. Прежде чем выйти из машины, я спрашивал, не хочет ли он зайти, и он каждый раз отвечал, что не хочет, а я испытывал облегчение. Но однажды вечером на мой вопрос он ответил “Ага, можно”, как будто принимал это предложение регулярно и основывался исключительно на собственном настроении.
– Ага, – сказал я. Я не мог сделать вид, что он шутит, – как я уже говорил, он не шутил никогда. Так что я вылез из машины, и через секунду он вышел вслед за мной.
Мы поднимались по холму, и я нервничал все сильнее; дойдя до дома, я пробормотал что-то в том духе, что мне надо на тебя посмотреть – в те дни, когда я брал тебя с собой, я садился на заднем сиденье и держал тебя на руках, – и помчался на второй этаж, где ты спокойно спал в своей кроватке. Мы недавно поставили тебе собственную кроватку, маленькую, низкую, окруженную подушками, потому что ты спал беспокойно, все время ерзал и запросто мог скатиться с матраса на пол. “Кавика, – помню, прошептал я тебе, – что же мне делать?” Но ты, конечно, не ответил – ты спал, и тебе было всего два года.
Когда я спустился обратно, моя мать и Эдвард уже поздоровались и ждали меня за обеденным столом.
– Эдвард говорит, вы встретились снова, – сказала она, когда мы положили еду на тарелки, и я кивнул. – Не кивай, открой рот, – сказала она, и я прокашлялся и заставил себя ответить.
– Да, – сказал я.
Она повернулась к Эдварду.
– А что ты будешь делать на Рождество? – спросила она, как будто виделась с Эдвардом каждый месяц, как будто знала, как он обычно проводит Рождество, и поймет, обычны или необычны его планы в этом году.
– Ничего, – ответил он и, чуть помолчав, добавил: – Я вижу, у вас елка.
Он сказал это без особого выражения, но моя мать уже относилась к нему с подозрением и поэтому была начеку. Она выпрямилась и сказала “Да”, тоже без выражения.
– Не очень-то по-гавайски, да? – сказал он.
