Мы все посмотрели на елку, стоявшую в углу веранды. У нас была елка, потому что у нас всегда была елка. Каждый год с материка доставляли сколько-то елок— не очень много, – и их можно было купить за дикие деньги. В дереве не было ничего особенного, кроме сладковатого, туалетного запаха, который я много лет связывал со всем материком. На материке был асфальт, снег, шоссе и запах елок, как и положено стране, застывшей в вечном объятии зимы. Мы почти никак ее не украшали – собственно, этим в основном занималась Джейн, – но в том году она казалась интереснее обычного, потому что теперь у нас был ты, и ты уже мог дергать елку за лапы и смеяться, когда тебя за это отчитывали.
– Дело не в том, по-гавайски это или не по-гавайски, – сказала моя мать, – это традиция.
– Да, но чья традиция? – спросил Эдвард.
– Всех, – ответила она.
– Ну не моя, – сказал Эдвард.
– Это вряд ли, – сказала моя мать – и потом обратилась ко мне: – Вика, передай мне, пожалуйста, рис.
– Нет, не моя, – повторил Эдвард.
Она не ответила. Только много лет спустя я смог оценить хладнокровие, которое моя мать проявила в тот вечер. В тоне Эдварда не было ничего вызывающего, но она уже все поняла – задолго до меня; вокруг меня, когда я рос, не было никого, кто ставил бы под сомнение, кто я такой и чего заслуживаю, – в отличие от нее. Ее право на имя и род постоянно подвергалось сомнению. Она понимала, когда ее пытаются провоцировать.
Он прервал ее молчание:
– Это христианская традиция. Не наша.
Она позволила себе слегка улыбнуться, подняв глаза от тарелки.
– То есть гавайцев-христиан, значит, быть не может?
Он пожал плечами:
– Среди настоящих гавайцев – нет.
Ее улыбка стала еще шире и напряженнее.
– Понятно, – сказала она. – Мой дед бы очень удивился. Он вообще-то был христианином и служил при королевском дворе.
Он снова пожал плечами.
– Я не говорю, что гавайцев-христиан не существует, – сказал он. – Просто эти понятия друг другу противоречат. – (Позже он повторил это мне, добавив пример из области, не относящейся к его собственному опыту: “Вот люди вечно говорят о негритянском христианском опыте. Но разве негры не знают, что тем самым они оправдывают методы своих угнетателей? Их подталкивали к христианству, чтобы они думали: за гробом их ждет лучшая жизнь, и это после многих лет поругания. Христианство оказывалось способом контролировать их сознание, им же и остается. Все это морализаторство, разговоры о грехе – они это скушали и теперь заперты в идеологической тюрьме”.) Она ничего не ответила, и он продолжал: – Это же христиане отняли у нас наши пляски, наш язык, нашу религию, нашу землю – даже нашу королеву. Вам ли не знать. – Тут она посмотрела на него изумленно, как и я, – никто еще не обращался к моей матери с такими заявлениями, – а он не опустил взгляд. – Так что странно, чтобы настоящий гаваец разделял мировоззрение, адепты которого отняли у него все.
(Настоящий гаваец, истинный гаваец – я впервые слышал в его устах эти слова, и скоро они мне невероятно надоели: и потому, что в них слышалось обвинение, и потому, что я их не понимал. Я знал только, что настоящий гаваец не похож на меня – настоящий гаваец злее, беднее, решительнее. Он говорит на родном языке – бегло; он танцует – могуче; он поет – проникновенно. Он не только не американец – он разозлится, если его так назвать. Единственное, что объединяло меня и настоящего гавайца, – это цвет кожи и кровь, хотя позже даже моя семья окажется минусом, подтверждением моей соглашательской позиции. Даже мое имя будет сочтено недостаточно гавайским, хотя это имя гавайского короля: поскольку это гавайский вариант христианского имени, оно, соответственно, абсолютно не гавайское.)
Мы могли сидеть, застыв, до скончания века, если бы моя мать не поглядела на меня – злобно, не сомневаюсь – и не охнула. Я услышал, как она говорит “Вика!” – и когда я снова открыл глаза, оказалось, что я лежу в своей кровати и в комнате темно.
Она села рядом.
– Осторожно, – сказала она, когда я попытался привстать, – у тебя был припадок, ты ударился головой. Врач сказал, что тебе надо денек побыть в постели. С Кавикой все в порядке, – сказала она, стоило мне открыть рот.
Мы некоторое время молчали. Потом она сказала:
– Я хочу, чтобы ты больше не встречался с Эдвардом. Ты понял, Вика?
Я мог бы рассмеяться, я мог бы фыркнуть, я мог бы сказать ей, что я взрослый человек, что она больше не может мне указывать, с кем общаться, а с кем нет. Я мог бы сказать ей, что в Эдварде меня тоже многое тревожит, но и волнует и что я не перестану с ним видеться.
Но я ничего из этого не сделал. Я лишь кивнул, и закрыл глаза, и, засыпая, услышал, как она говорит “Вот и молодец”, и ощутил ее ладонь на лбу, и, теряя сознание, я чувствовал, что я снова ребенок, что мне дают шанс заново прожить свою жизнь и что на этот раз я все сделаю правильно.
